А могут ли они назвать имя этого злодея?
И опять-таки с полным единодушием и поразительным упорством все они утверждали, что якобы знали его только как “глухого”. Большего они не хотели или просто не могли о нем сказать.
И нужно отметить, что их единодушие и настойчивость были просто восхитительны. Привело это, правда, к тому, что к перечисленным выше обвинениям добавилось новое, а именно то, что они действовали по сговору и целой шайкой. Правда, это было не совсем обвинение, а скорее отягчающее вину обстоятельство, которое, несомненно, учтут на суде. Что же касается приговора, то прокуратура и полиция считали, что они вполне заработали себе на электрический стул или, по меньшей мере, обеспечили пожизненное пребывание в тюрьме Кастелвью. Причем, по мнению полиции, оба эти исхода имели совершенно равные шансы.
Двадцать первого мая Дэйв Раскин неожиданно появился в дежурном помещении. Войдя, он прямиком направился к столу Мейера Мейера.
— Ну, Мейер, и что вы думаете по этому поводу? — спросил он.
— Не знаю еще, — сказал Мейер. — А что я должен думать и по какому поводу?
— Так я уже решил переехать.
— Что?!
— Я переезжаю. Это точно. Да и кому нужно помещение этой занюханной мастерской? Знаешь, если сказать тебе чистую правду, то без банка внизу мне там и посмотреть некуда. Подойдешь к окну, а там никого. Раньше совсем другое дело, раньше там жизнь била ключом. А сейчас — ни души.
— Ну что ж, — сказал Мейер и пожал плечами.
— Слушайте, а как дела у того полицейского, которого подстрелили?
— Через пару недель он выйдет уже из больницы, — сказал Мейер.
— Хорошо, это очень хорошо. Я очень за него рад. Послушайте, если вашей жене будет нужно хорошее платье, заглядывайте ко мне, договорились? Я сам подберу ей что-нибудь получше. Это будет личным подарком от Дэйва Раскина.
— Благодарю вас, — сказал Мейер.
Раскин вернулся в помещение мастерской на Калвер-авеню, где Маргарита упаковывала имущество, готовясь к переезду на новое место. Работа эта сообщала особую энергию ее и без того беспокойным грудям. Раскин постоял некоторое время в дверях, любуясь ее красотой.
Внезапно зазвонил телефон. Продолжая свои наблюдения за трудовыми подвигами Маргариты, Раскин снял трубку.
— Алло?
— Раскин? — сказал мужской голос.
— Да. А кто это говорит?
— Живо убирайся из этой своей паршивой мастерской, — сказал голос. — Убирайся из этого помещения, сукин ты сын, иначе я убью тебя!
— Ты?! — взревел Раскин. — Ты снова появился!
И внезапно он услышал раскатистый хохот на другом конце провода.
— Кто это? — спросил он.
— Мейер Мейер, — сказал голос, продолжая заливаться хохотом.
— Ах ты, подонок, — сказал Раскин и тут же сам расхохотался. — Ох, знаешь, а я уж тут было завелся с полоборота. Но только на минутку. Я было подумал, что мой хохмач снова принялся за свое. — Раскин громогласно рассмеялся. — Да, этого у тебя не отнимешь. Ты просто самый настоящий хохмач. Со смерти твоего отца я ни разу не встречал такого веселого человека. А ты ну точно как он! Честное слово! Ну просто вылитый отец!
Мейер Мейер на другом конце провода терпеливо дослушал все эти восторги, а потом попрощался и повесил трубку.
“Вылитый отец”, — подумал он.
Внезапно он почувствовал себя нехорошо.
— Что это с тобой? — спросил Мисколо, заглянувший на минутку из канцелярии.
— Да какой-то озноб, — сказал Мейер.
— Просто ты никак не можешь примириться с тем, что обыкновенный патрульный распутал дело, которое оказалось вам всем не по зубам.
— Может быть и так, — сказал Мейер.
— Ладно, выше голову, — сказала Мисколо. — Хочешь, я принесу кофе?
— Вылитый отец, — грустно проговорил Мейер.
— Что?
— Да нет, ничего. Человек всю жизнь старается, из кожи вон лезет, предпринимает черт знает что, чтобы только… — Мейер сокрушенно покачал головой. — Вылитый отец…
— Так хочешь ты кофе или нет?
— Да. Да, я хочу кофе! И прекрати, пожалуйста, подначивать меня!