— Ты хоть единожды задумывался, почему не знаешь свою внешность?! — Голос девушки разрывает барабанные перепонки, настолько он резкий и звонкий. — Отчего в твоей квартире нет зеркала, ты не всматриваешься в документы, а никто из сослуживцев ни разу не звал тебя по имени? Нет. Иначе задался бы мыслью: существуешь ли ты вообще? Ведь ты не способен себя разглядеть. Я привезла тебя в Алексеевское, потому что надеялась, что ты сразу вспомнишь. Но, видимо, придётся тебе помочь.
Она лезет в сумочку, роется там — и протягивает зеркальце.
— Держи. Посмотри на себя. И скажи мне — кто ты.
Я беру зеркальце — так женщина прикасается к отвратительной жабе. Руки не просто дрожат — они ходят ходуном, я сейчас не смог удержать бы и чашку с чаем, не расплескав содержимое. Ужас леденящий: он терзает мне сердце. Страшно, как ребёнку во тьме.
На меня, не мигая, смотрит отражение.
Измождённый мужчина лет тридцати пяти. Худой, заросший светлой щетиной. Лоб охватывает грязный бинт с пятном засохшей крови. На левой щеке — характерный шрам полумесяцем, видимо, от осколка. Голубые глаза. Он кажется мне до боли знакомым…
Я ЗНАЮ ЕГО. ФЕНРИР МЕНЯ ЗАГРЫЗИ, Я ЖЕ ЕГО ЗНАЮ!
Это человек из моих видений. Тот самый обер-лейтенант — бездушный убийца, застреливший дезертира посреди руин мёртвого города. Он велел своим солдатам закидать гранатами дом с детьми. Он гнал пленных, словно скот, через минное поле. На нём полусгнивший, засыпанный снегом мундир болотного цвета — по отворотам ползают жирные вши. На левом плече — витой погон, над нагрудным карманом простёр крылья орёл со свастикой. В одной петлице — молнии СС, в другой — три серебряных ромбика. У меня дёргается глаз… Изображение подмигивает мне… это… это… это…
Шатаясь, я выпускаю зеркальце из рук. Оно разлетается на осколки.
— Как тебя зовут? — требовательно, по-военному произносит девушка.
— Эрих Таннебаум, — механически отвечаю я. — Оберштурмфюрер, фронтовые части СС. Служил сначала в Риге, потом в Новгороде. Также принимал участие в карательных операциях, награждён Железным крестом. Отправлен в Сталинград 28 августа 1942 года.
Она кивает, удовлетворённо улыбается. Лезет в сумочку за сигаретами.
— Приятно познакомиться с тобой, Эрих, — прикуривая, говорит девушка. — Здесь меня зовут Оля Селина: и нам обоим неизвестно моё настоящее имя. Но это мне было три года от роду, и я сгорела живьём в деревне Алексеевское — в доме, который ты приказал уничтожить. Помнишь, я рассказывала о себе? Я так любила малину, и когда её ела, у меня были измазаны обе щёчки. Я обожала играться со своей куклой Нюшей. Я с полутора лет научилась говорить «мама», тянула к матери ручки, а она подбрасывала меня в воздух и целовала… Кто знает, кем бы я стала? Может быть, художницей или актрисой. Физиком или учительницей. Пусть и домохозяйкой, что разведётся с мужем и станет тайком от детей приводить в дом любовников. Без разницы, я этого никогда не узнаю.
Она делает уже привычную паузу, выдыхая табачный дым.
— ПОТОМУ ЧТО ТЫ УБИЛ МЕНЯ.
В паническом ужасе я отступаю, балансирую на краю обрыва. Она снова улыбается — и я опять, как в том кафе в Урадзиотсутоку, вижу череп с пустыми глазницами.
Глава 8
Поцелуй
Нет никаких сомнений — то, о чем я догадывался с самого начала, превратилось в реальность. Она сошла с ума. Конечно-конечно, и это многое объясняет — в том числе исчезающие стены храма Одина и обугленные дома на здешней поляне. Вероятно, я просто заразился от неё сумасшествием, это вирус, поражающий мозг. Есть же фильмы на тему, как людей охватывает безумие после укуса бешеной обезьяны.
Я не мог убивать детей. И помню свои чувства после того видения. Да, я не отличаюсь добротой… но я не тронул пальцем ни одного ребёнка, а уж сжечь его в доме…
Пора заканчивать с этим. Избавиться от её чар.
Я пытаюсь оставаться невозмутимым, но, увы, это совсем не тот случай. Спокойствие изменяет мне. Меня охватывает приступ истерики, я впервые в жизни срываюсь на крик.
— Этого не может быть! Вспомни, ты же сама сказала… Тебя перетащило сюда из другого, параллельного мира!!! Как я туда проник, чтобы совершить такое? Это не я! ЭТО НЕ Я!
Я кричу это и вновь ощущаю во рту вкус дыма, смешанный с чем-то солёным. Кажется, это кровь. С каждым новым словом я вижу сам, своими глазами… Вот, получив приказ от оберста Нойманна, я спускаюсь по тропинке холма, иду меж горящих домов, не снимая противогаза. Под ногами шипят угли. Я знаю, что делаю, но не могу ослушаться приказа. Подхожу к хате, откуда доносится громкий детский плач. В окне — трёхлетняя девочка с опухшим от слёз, зарёванным лицом. Она вскарабкалась на подоконник, стучит по стеклу. Я так ясно вижу её. Ольга очень похожа на этого ребёнка — даже сейчас, повзрослев. Солдаты смотрят на меня, ожидая команды. Каждого я знаю по имени — вот Ганс из Ганновера, вот весельчак Хайнц, что обожает рассказывать сальные анекдоты, а вот — паренёк Вольф из Гейдельберга, не такой идейный, как я, — он пошёл в СС, потому что настояли отец и мать, состоявшие в партии. Я поднимаю руку. И резко опускаю её.