Выбрать главу

Аксенов Василий

Московская сага (Книга 1)

ВАСИЛИЙ АКСЕНОВ

МОСКОВСКАЯ САГА

(Книга первая)

Поколение зимы.

Лели-лили - снег черемух,

Заслоняющих винтовку.

Чичечача шашки блеск,

Биээнзайм - аль знамен,

Зиээгзой - почерк клятвы,

Бобо -биба - аль околыша,

Мириопи - блеск очей серых войск.

Чучу биза - блеск божбы.

Мивеаа - небеса.

Мириопи - блеск очей,

Вээава - зелень толп!

Мтмомая - синь гусаров,

Зизо зея - почерк солнц,

Солнцеоких шашек рожь.

Лели-лили - снег черемух,

Сосесао - зданий горы...

Владимир Хлебников

Глава 1

Скифские шлемы.

Ну, подумать только - транспортная пробка в Москве на восьмом году революции! Вся Никольская улица, что течет от лубянки до Красной площади через сердце Китай-города, запружена трамваями, повозками и автомобилями. Возле "Славянского базара" с ломовых подвод разгружают садки с живой рыбой. Под аркой Третьяковского проезда ржание лошадей, гудки грузовиков, извозчичий матюкальник. Милиция поспешает со своими пока еще наивными трелями, как бы еще не вполне уверенная в реальности своей сугубо городской, не политической, то есть как бы вполне нормальной, роли. Все вокруг вообще носит характер некоторого любительского спектакля. Злость и та наигранна. Но самое главное в том, что все играют охотно. Закупорка Никольской - на самом деле явление радостное, вроде как стакан горячего молока после сыпного озноба: жизнь возвращается, грезится процветание.

- Подумать только, еще четыре года назад здесь были глад и мор, блуждали кое-где лишь калики перехожие, да безнадежные очереди стояли за выдачей проросшего картофеля, а по Никольской только чекистские "маруси" проезжали, - говорит профессор Устрялов. - Вот вам, мистер Рестон, теория "Смены вех" в практическом осуществлении.

Два господина примерно одного возраста (35-40 лет) сидят рядом на заднем сидении застрявшего на Никольской "паккарда". Оба они одеты по-европейски, в добротную комплектную одежду из хороших магазинов, но по каким-то незначительным, хотя вполне уловимым приметам в одном из них не трудно определить русского, а в другом настоящего иностранца, более того, американца.

Парижский корреспондент чикагской "Трибюн" Тоунсед Рестон в течение всего своего первого путешествия в Красную Россию боролся с приступами раздражения. Собственно говоря, это нельзя было даже назвать приступами: раздражение не оставляло его здесь ни на минуту, просто временно оно было сродни ноющему зубу, в другие же моменты напоминало симптомы пищевого отравления.

Может быть, как раз с пищи все и началось, когда в день приезда советские, так сказать, коллеги - этот невыносимый Кольцов, этот ерничающий Бухарин - потчевали его своими деликатесами. Эта икра... даром что и в Париже сейчас безумствуют с икрой, нашли в ней, видите ли, какой-то могущественный "афродизиак"... но ведь это же ни что иное, как рыбьи яйца, медам и месье! Доисторическая рыба, покрытая хрящевидными роготками... а главное все-таки - это ощущение какой-то постоянной театральности, слегка тошнотворной приподнятости, бахвальства... и вместе с этим неуверенность, заглядыванье в глаза, невысказанный вопрос. Европу они, похоже, уже раскроили на будущее, но Америка сбивает их с толку. Рестона здесь тоже что-то сбивает с толку. Прежде он полагал, что знает пружины революции. Его репортажи из Мексики в свое время считались высшим классом журналистики. Он интервьюировал членов революционных хунт во многих странах Латинской Америки. Черт побери, теперь он видит, что "гориллы" по сравнению с этими "вершителями истории" были ему ближе, как и яблочный пирог по сравнению с проклятыми "рыбьими яйцами". Неужели большевики всерьез думают, что ворочают мирами? Все было бы проще, если бы речь шла просто о захвате и утверждении власти, о смене правящей элиты, однако...

Готовясь к поездке, Рестон читал переводы речей и статей советских вождей. В конце августа РКП(б) была потрясена трагической историей, связанной с Америкой. Катаясь на лодке по какому-то озеру в штате Мэн, утонули два видных большевика, председатель "Амторга" Исай Хургин и Эфраим Склянский, ближайший помощник Троцкого в течении всех лет гражданской войны. На похоронах в Москве всесильный "вождь мирового пролетариата" выдавливал из себя слова какого-то странного, едва ли не метафизического недоумения: "... наш товарищ Эфраим Маркович Склянский... пройдя через великие бури Октябрьской революции... погиб в каком-то ничтожном озере..."

Этакое презрение к озеру, недоумение перед "внеисторической" смертью; нет, они и в самом деле ощущают себя чем-то сродни богам Волгаллы или по крайней мере титанами из мифологии. Черт возьми, мало кто в Америке поймет, что они одержимы своей "классовой борьбой" больше, чем аурой власти. Революция, похоже ни что иное, как пик декаданса...

Увешанный черным пальто и солдатскими шинелями трамвай тронулся и проехал на десяток ярдов вперед. Шофер наркоминдельского "паккарда", кряхтя, выворачивал руль, чтобы пристроиться в хвост общественному транспорту. Рестон, посасывая погасшую трубку, смотрел по сторонам. В мешковатой толпе иной раз мелькали чрезвычайно красивые женщины почти парижского вида. У входа в импозантное здание аптеки стояли два молодых красных офицера. Стройные и румяные, перетянутые ремнями, они разговаривали друг с другом, не обращая ни на кого внимания. Их форма отличалась той же декадентской дикостью, что и вся эта революция, вся эта власть: престраннейшие шапки с острыми шишаками и нашитой на лбу красной звездой, длиннейшие шинели с красными полосами-бранденбурами поперек груди, отсутствие погон, но присутствие каких-то загадочных геометрических фигур на рукавах и воротнике - армия хаоса, Гог и Магог...

- Простите, профессор, позвольте задать вам один, как мы в Америке говорим, провокативный вопрос. После восьми лет этой власти, что вы считаете главным достижением революции?

Чтобы подтвердить серьезность вопроса, Рестон извлек свой "монблан" и приготовился записывать ответ на полях своего "бедекера". Профессор Устрялов весьма сангвиннически рассмеялся. Он-то как раз души не чаял во всех этих "икорочках" и "стерлядочках".

- Милый Рестон, не подумайте, что я над вами смеюсь, но главным достижением революции является то, что Цека стал старше на восемь лет.