- А зачем же ты тогда ей был нужен?
- Отдыхала она со мной, от своих заморочек. Вот и все. А может, и влюбилась... Но дальше прогулок - ни-ни. А я уперся. У меня к тому времени жить с бабой дольше трех месяцев не получалось, а тут пол года с ней выгуливаюсь - и никакого результата. Пить даже бросил. С мужем познакомился, даже подружился та, что он на меня как на просто так, товарища, смотрел и без ревности её со мною везде отпускал. Так мало того, смеяться, брат будешь, - сыну в няньки заделался!..
- Тебе сам бог велел, - пожал плечами Вадим, - Ты же детский писатель.
- Да-а. Но с тех пор, двенадцать лет, не одной строки не написал! И чувство у меня такое - что как только онемение прорвет, напишу хоть строчку - так сразу и умру.
- А ты и не пиши.
- Нет, брат, это дело такое - свыше дается. Если прорвет - все равно напишу, а потом хоть стреляйте.
- Твое дело. - Пытаясь соблюсти внешнее равнодушие, отвел взгляд в сторону Вадим, - А что случилось-то? Почему писать-то перестал?
- Ну да я продолжу, а ты старших не перебивай. Митька её в пять лет детских книжек не читал. То есть читал, конечно, английские сказки, индийские, китайские, русские, братьев Гримм - но, не как ребенок, а как филолог. Сравнивал, понимаешь ли, национальные характеры и приоритеты ценностей. Читал также всерьез все легенды и мифы народов мира, Данте и Шекспира, Марк Твена и Джека Лондона, и Бунина, и Шекли и даже тома истории России Соловьева, чем вконец озадачил меня... Ты себе представляешь, насколько все было серьезно в этом мальчишке дошкольнике?! И не я его поучал, когда выгуливал, а он меня просвещал. В общем, превратился я, сам того не заметил как, не то что бы в друга семьи, а дядьку-няньку на побегушках. Такого со мной ещё не бывало. И самое интересное, что я её так полюбил, что мне и переспать с ней не хотелось уже, лишь бы видеть. Но, хотя я уже и стал человеком при доме, редко видеть её получалось. Чаще с мужем её в шахматы играл, или с Митькой в солдатиков, чем с ней парой фраз перекидывался. И вот пришло лето. Она какой-то фильм закончила, как художник и взяла отпуск на все лето. У них на Мосфильме и на год можно было отпуск брать без оплаты. Они всей семьей выехали на дачу. А дача у них в полгектара была - от его предков пламенных революционеров им досталась. Представляешь, что это такое?! Пространство - ого-го! И никто тебе через забор не кидает "здрасьте". Выйдешь с крыльца - розы полукругом площадку огораживают, дальше сад яблоневый, а потом вообще лес с елками. Муж её только по выходным на дачу приезжал, мне как-то в будни без него находиться там было неприлично. Так я до чего дошел - уезжаю с утра в понедельник с её мужем, день, два, три шляюсь по гостям и мастерским художников, не пью, а потом срываюсь, чуть выпью и на электричку. Приезжал обычно, когда она на чердаке, там была её мастерская была, что-то рисовала, потому что обычно уже ночь была. И я вот до сих пор не знаю - что для меня важнее было узнать, что она нарисовала или то, что она ни с кем эту ночь не спала. При этом к мужу я её - не ревновал совершенно. Едва она ложилась спать - я забирался на чердак по приставной лестнице и засыпал в запахе скипидара её картин. Я даже не разглядывал их, тем более что она имела странную привычку, снимать после работы холст с мольберта, и оборачивать его к стене нарисованной стороной. И никогда не заходила на чердак до обеда. Митя тоже.
По утрам я слышал, как они пробуждаются. Сначала Митя шибуршится и потихоньку вылезает через окно в сад, сбегаются дети, начинается интересная жизнь каких-нибудь индейцев, потом пробуждается она и выходит на крыльцо, ставит шезлонг на солнце перед домом и дремлет ещё где-то пол часа, обычно в купальнике и накинутом на плечи овчинном тулупе. Ранним утром там сыро было. Зелени много. Потом начинает готовить завтрак в пристроенной к веранде кухоньке, созывает детей, кто остается на завтрак, кто нет, но чаще оставались деревенские мальчишки, потому что не остаться было невозможно хотя бы из любопытства:
- А что сегодня на завтрак? - спрашивал кто-нибудь из детей.
- Овсянка, сер, любимая каша принца Уэльского, который... - и далее, брат, - целая история Английской короны. Но это покажется просто, не могу вспомнить все в подробностях, брат, но я слушал с замиранием сердца её сказки на тему мировой истории и даже завидовал детям, ни с кем она больше так не фантазировала, и даже хотел записать, сделать книгу, что ли... Но...
- Короче - застукал тебя муж. - Усмехнулся Вадим.
- Зачем же так пошло, брат? Оскорбляешь.
- Холодно уже. Ладно, пошли в кафе. - поежился Вадим.
- Не одет я как-то.
- Ничего. Ничего. Пойдем. За честь им будет писателя принять.
- Так что же там дальше было? - спросил Вадим, когда в стеклянном кафе у метро Кропоткинской им накрыли стол и они выпили по первой рюмке водки.
Потап, казалось, уже забыл - о чем рассказывал, но машинально налив себе вторую рюмку и, выпив, продолжил:
- Короче, брат, однажды я взял и посмотрел - что она там рисует. Рисовала она обычно классно. Но эта картина была вся как будто прозрачная: - сумерки, высокая трава, дальний горизонт, а по небу плывут двое, словно два облака - он и она. Я сразу понял, что он - это я. Мои пропорции. А она, конечно же - она. Но то, что я тебе описал, покажется ерундой, обыкновенным женским романтизмом. Только все равно, послушай - она летела легко, чуть вверх, хотя и ниже меня, но чуть впереди. И не тянула ко мне руку, и видно было, я не знаю, как тебе объяснить, что руку ей тянуть трудно, что это её затормозит, если она это сделает. Он... - то есть - я, руки тоже за ней не тянет, а плывет-летит просто чуть-чуть сзади, и хотя он как бы сверху, но чувствовалось, что он тяжелее, что он, едва её тело уйдет вперед, он рухнет на землю. Она - как бы черта. Хотя он, заметь, за неё не держится, но тянется за ней. Вот так-то, брат. - Потоп глубоко затянулся дымом сигареты, - Я сразу все понял. Если ты не понял, то я тебе скажу - так и случилось. Он решил ухватиться за нее. Она рванула вперед и вверх. И он упал. И вот-с... - он опрокинул в себя ещё одну рюмку и запихнул в беззубый рот бутерброд с черной икрой и принялся перекатывать образовавшийся ком с щеки на щеку.
- Не понял. Что все-таки случилось? - Вадим уже не мог скрыть своего раздражения его непонятными объяснениями.
- Я же тебе сказал. Нарушил я закон - прописанный в картине. В композиции её было удивительное равновесие. И если бы её рука держалась за мою - и не она не смогла бы лететь, и я бы так не стараться, - мы бы сразу рухнули.
- Слушай, я тебя тут водкой пою, икрой угощаю, а ты...
- Что я? Я тебе правду, брат говорю. Я... увидев картину ту, сразу все без объяснений понял, словно... как бы тебе сказать, вот увидишь, к примеру, красную звезду и все про советскую власть вспомнишь, а ведь если словами все пересказывать, то и жизни не хватит. Так на нас действует символ, брат. Вот и картина та была таким символом, брат, что я сразу все в один момент про себя прочитал. И понял - дано мне два варианта - так и лететь, или... но тогда... все равно её не удержать. И или вместе рухнем, но скорее, я один... И столь взволнован я был этим откровением, что, спустившись, как обычно, пока они завтракали, по лестнице с чердака в сад, про осторожность забыл. Все думал: а как бы так наши руки на картине соединились. Неужели невозможно?.. А тела?.. Прилег под раскидистой вишней, в небо гляжу, тут-то меня и обнаружили дети. Я сказал, что приехал рано утром и, боясь их разбудить, задремал под вишней. А приехал я затем, что уезжаю в Батуми по приглашению, переводчика своей детской книжки, и приглашаю её, поскольку хочу, чтобы она стала её иллюстратором.