Пока выдавливала краски, поглядывала на картон, в его неуловимо неровном грунте постепенно стал прорисовываться образ Вадима. Она знала, что если будет медлить - все пропадет. Надо было спешить. Развела берлинскую лазурь и начала писать разливающийся синий свет его глаз, проступающий сквозь растопыренные пальцы, которыми он прикрывал свое бледное лицо. Это был лишь подмалевок. Виктория отошла от него обернулась и дрогнула - неужели с такой нежностью она может писать этого типа!..
Полежала, уткнувшись в подушку на диване, который он купил ей после первого дня их знакомства, и ей показалось, что он прилег рядом, встряхнула головой, словно пыталась избавиться от наваждения и встала. Как под гипнозом уставилась на свое произведение. Теперь оно звучало по-иному: из-за растопыренных пальцев был виден взгляд и, боящегося увидеть нечто, и страстно желающего видеть это непонятное, неизведанное. Волосы, залысина, вырывающиеся из-за ладони клочья бороды были размазаны так, что остался лишь намек на его черты. Ничего не было толком различимо в этом бледном, словно туманная дымка изображении - только жажда видеть, движение бровей, пальцы с ногтями-лопатками, никогда не знавшие физического труда, но и не холеные, похожие на детские в своих пропорциях. Потрет, словно живой, неуловимо менялся каждый раз, когда она вглядывалась в него. Можно было прописать более конкретные черты по верху, но она устала от своих переживаний и, поспешила его закрепить, просушить, отсканировать.
В этом портрете Пинджо узнала Вадима.
- Я вспомнила, - читала Виктория с экрана. - Этот человек не ходит... - Пауза. Казалось, экран завис, но Виктория знала, что Пинжо в это время судорожно искала то самое нужное слово в словаре: - Не ходит напролом. Они всегда ходят кругами, подпрыгивая, потому что так ведет его капризная пятка. Смелым только кажется, но его словно о чем-то предупредили ещё в детстве, и он послушался, и с тех пор, смело утаптывает ограниченный круг. То, что под ногу попадет. Никогда не смотрит, на что наступает, как ваш Печорин. Много событий, а пустота разрывает. Его пустота - не наша тишина. Наша тишина полна смысла неделания зла, просветления, как космос впитавший в себя все звуки планет. А его пустота шумная - там много правил, но нет света. Он заполнял её всем, что попадалось на пути, но пути не искал.
- Он жадный?
- Да. Потому что боится тишины.
- Он хитрый?
- Нет. Он обманул не чтобы обрадоваться своему обману. Поэтому я не думала, что он сделает нехорошо.
Он не думал обманывать, он делал другое дело, пока обманывал меня и Палтая. Мы видели, что он хочет жить по зову сердца, по этому поверили ему, но он привык жить по закону желания пятки и пятка его оказалась сильней.
ГЛАВА 32.
Он пришел к ним в танцкласс рисовать балерин. Ему было тогда двадцать два - Лили уже тридцать. - Начала передавать повесть о Лили и отце Вадима, Вера, едва они расположились с шашлыками у кромки воды Истринского водохранилища. - Он влюбился в неё сразу. А она была замужем. Ты себе представляешь, какая может быть необузданность в этом возрасте у мужчин по отношению к женщине, которую он ещё не достоин!.. К своим ровесницам они так не относятся. Вот и началось: - телефонные звонки с молчанием в трубку, цветы в гримерную, после её выходов на сцену, просьбы попозировать, потом выслушать, приглашения в кафе... Ему-то что?.. Терять нечего, Резюмировала Вера.
Но, заметив, что взгляд Виктории туманно уставился куда-то на плоский горизонт, и ответного кивка не дождешься, Вера продолжила:
- А ей - беда! Года через два он добился своего - развел он её с мужем. Да, забыла тебе сказать - он тогда считался перспективным портретистом, его везде приглашали, все его знали, как молодой, подающий надежды талант. Впрочем, кем бы он тогда был - очередным Налбадяном? Так вот, развел он её все-таки с мужем, но встречи их, как были урывками, так и остались. Он к ней не решается переехать, а она к нему тем более - мама у него болела. Она всегда болела после того, как её муж, какой-то бывший нэпман умер.
Бедный Йорик, так она его тогда стала называть, очень боялся не столько за здоровье своей матери, сколько её истерик, поэтому и не решался жениться на Лили. Она-то этого не понимала, когда разводилась. Матери его не нравилось и то, что Лили старше была и то, что она балерина - то есть актриса. А у них в роду что-то уже было связано с актрисами. То ли его отец с актрисой семье изменял, то ли дед... Сама знаешь, как там раньше было обыкновенная история из ещё дореволюционной России. В общем, судила о Лили вдоль и поперек, на каждый её шаг реагировала и все припечатывала своим якобы, знанием жизни. А что она знать то могла - норная женщина была, норная.
- То есть как это? Как фокстерьер?
- Не знаю я ничего про собак, но про жизнь людей много поняла за последние годы. Норная женщина это та, что в норку всегда стремиться. Убогость. Пусть и богатая будет, а все равно всего боится. И хочет ограничить свой мир домом, запасами, ничего как мышка, иль сурок какой, не видеть. Но, высунув нос из норки, все разнюхивать опасность, и судить, судить, так, словно все и вся на её норку претендуют. И более ни у кого никаких интересов нет.
- Знаешь, что может быть сравнимо с грехом у буддистов - христианские грехи у них лишь ошибки, но причиной ошибок считают страх и отсутствие тяги к познанию. Сказано в Дхаммападе: "Но грязнее всего грязь невежества, худшая грязь. Избавившись от этой грязи, вы будете свободными от грязи". Норная женщина, по твоему выходит, та, что сконцентрировала в себе причину всех христианских грехов. - Продолжая смотреть на колыхание прибрежной воды, как загипнотизированная, Виктория закурила и замолчала.
- Не знаю я ничего про твой буддизм, - дернулась Вера, но кажется мне, есть нечто общее закон какой-то, что даже выше религии, по которому все действуют. Один одну линию гнет, другой другую. Стремиться вроде к одному, а получает противоположное, потому как линия, за которую ухватился такова. Вот и Лили, как бы не гнула, а все одно - промаялась она с ним ещё года три и снова замуж вышла. А он снова её развел через год - покоя не давал. Да и любила она его. Но как развел, нанял матери, чтобы на нем не зацикливалась, домработницу. Этакую девку без щиколоток и запястий, как Лили её охарактеризовала.
- Без чего? - задумчиво глухо отозвалась Виктория.
Они сидели ну кромки водохранилища между жарким небом и холодной землей на пластиковых креслах, подставляя лица солнцу.
- Без щиколоток и запястий. - Повторила Вера.
- Без щи?.. - Виктория вытянула ногу. Вроде щиколотка была на месте. Даже страшно стало, а вдруг я поправлюсь, и вот так припечатают.
- Это не про тебя, сколько б не весила. - Отмахнулась от неё Вера, это про тех, кто встает в этой жизни, словно тумба на дороге. Вот я об такую же тумбу даже свои Жигули разбила.
- Ты водишь машину?
- А... - отмахнулась Вера с досадой, - это ещё задолго до психбольницы было. Поставили тумбу перед аркой, я думала, что я её объеду: отъехала и, как пошла слева, так и разбила правую фару. Нет, думаю, я тебя все-таки обойду, показалось мне тогда, что машина между стеной арки и тумбой все-таки пройти должна. Просто все дело в сантиметрах. Но они так тонко все рассчитали, когда её ставили! Я уже без фар осталась, но все равно думаю, а что если на полной скорости разогнаться, резко повернуть и попробовать её на одной половине колес. Слава богу, сосед в тапочках выскочил: Вера, Вера, кричит, остановись, может ты не в себе? Я в окно, говорит, наблюдаю, как ты планомерно свою машину бьешь!
Я как представила, как это из окна выглядело, так и расхохоталось. Машина что?.. Ее все равно на свалку пора, но и я ведь разбиться могла! Во - какие они - эти женщины без щиколоток и запястий... Тумбы! И у них дальше, как у меня с этой тумбой пошло. Даже, вроде, отвлекаясь на эту домработницу, мать ему не дала ни жениться, ни уехать, ни квартиру ему разменять, чтобы одному жить. Они у него в мастерской встречались. Украдками. Представляешь, какого это для взрослой женщины? Да ещё для такой, как Лили, которую все хотят. А у неё зациклилось - ни о ком думать не могла - все к нему тянулась. А тогда-то сама знаешь - моральный облик, проработки на всяких собраниях, нельзя было так - не замужем быть. Все осуждали её, что живет с мужчиной вне брака, в гастролях заграницу отказывали. Затюкали совсем. Даже подруги. Сама знаешь - скажут что-нибудь вскользь, а как бритвой полоснут. Но Лили плакала по ночам в подушку, а виду не показывала - все терпела. Уверенна была - любит он её, и она его, только вот мать им мешает соединиться. А тут уж и сорок ей стукнуло. На пенсию пора выходить, у балерин она вообще в тридцать пять была. Куда уходить, чем заняться?.. Трудный период у неё был, но вдруг мать её бедного Йорика умирает.