Виктория ничего хорошего от её явления не ожидавшая, прямо в коридоре вынула из конверта письмо, раскрыла испещренные завитками над крупными буквами страницы и начала читать про себя. Письмо было написано вроде бы грамотно, и даже беспорядочно расставленные знаки препинания предавали ему особую выразительность:
"День в радость!
Здравствуй моя Зинулечка.
Ты уж не обессудь, зато, что решился написать письмо, после того как вот так, сама знаешь как, расстался с тобой. Во первых строках хочу узнать о твоем здоровье и вообще, быть может, что не так, либо ты до сих пор хранишь на меня оскорбление, надеюсь, ты мне ответишь малышка? Не отмалчивайся. Я все равно тебя найду. Я надеюсь, что чтобы не случилось, что бы не произошло между нами - мы все равно муж и жена на веки. Потому что у нас растет дочь. Послушай, котенок, может быть тебя испугает откровенность, с которой я пишу, но я понял моим молчанием не решить нашей проблемы. Я понял - в недосказанности кроется что-то подленькое, нездоровое. А тут и так проблема - я не смогу долго видеть ни тебя, ни воли. Думаю, что тебе надо над этим подумать. Чтобы я знал, что у тебя не закралось никакого сомнения относительно тебя, так знай, я тебя часто вспоминаю. И дочку. Тоже. Поэтому хочу попросить тебя вот о чем - к тебе придет один человек и попросит пять тысяч зеленых. Если тебя что-нибудь смущает из вышесказанного мною, то помни, что я не питаю никаких иллюзий в отношении тебя, а здорово понимаю, что такие как ты, ждут от жизни большего нежели быть женой какого-то заключенного. Но, пойми малышка и не бойся. Страшнее смерти все равно ничего нет. Бойся в жизни одного - ошибиться в близком. Так что я же со своей стороны искренне желаю тебе, чтобы ты нашла капусту. На этом буду заканчивать. Не держи зла и не жмись. Мы и так достаточно озлоблены в жизни. Помни, что квартиру я тебе, считай, подарил.
Всего самого наилучшего с искреннем уважением
супруг твой навеки.
Буйвол"
- А что он там сидит? Уж не убил ли кого? - Виктория встряхнула головой, словно пытаясь очнуться от дурного сна.
- Не знаю я.
- Бр-р. Письмо какого-то людоеда: "Я тебя часто вспоминаю. И дочку". Через точку. Я представляю, как он произносит: "То-оже!" А ещё какие-то философские мысли пытается выдавать. Ужас! Неужели ты будешь помогать ему?
- А как же?!
- Твое дело. Я бы не стала.
Но в ответ Зинаида затряслась, задрожала, слезы хлынули из её глаз: Он убьет меня! Он убьет! Если я ему их не достану. Вы же прочитали, прочитали! Вот здесь написано, вот здесь - после того как попросил свои зеленые, он пишет о том, что страшнее смерти ничего нет. Это он намекает.
- Ах... намекает! - Виктория окинула недоверчивым взглядом. - А ты скройся. Уезжай куда-нибудь. И скажешь потом, что письма не получала.
- На-айдет! - ревела Зинаида. - Человек-то только что приходил. Говорил, что это его шанс выйти. Две недели мне на ра-аздумия дал. Говорит, продай квартиру, купи меньшую, а пять тысяч найди. Да куда уж меньше покупать-то? Да и кто её у меня купит? Не успею за две недели-то я-а-а.
- За три успеешь. - Соседка хоть и вызывала сочувствие, но до такой степени, чтобы все бросать и помогать ей. Виктория помнила, как перекрывшие разум алчность и закомплексованность обиженной позволили Зинаиде поступать непорядочно. В этом письме мог таиться подвох, рассчитанный на её жалостливость, цель которого была выманить из богатой соседки деньги.
- А-а он говорит, - размазывала по лицу сопли и слезы Зинаида, - если не дам ему пять тысяч, выселит он меня из квартиры-то посредством свидетельства о смерти и Симку порешить может. Или заставит меня опекунство на кого надо написать. Обеща-ал что за-аставит.
- Он, что пытать тебя собирается?
- Го-ово-рил.
- Чеченец что ли?
- Не-е, вроде, русский.
- Ну и выродки пошли! Хорошо. Я подумаю над твоей проблемой. Завтра зайду.
Виктория закрыла дверь, и сев в кресло, застыла в глубокой задумчивости.
ГЛАВА 36.
Как не оправдывался Вадим тем, что ему некогда, мол, запарки на работе, поскольку начался самый разгар туристического сезона, Тоня все же вызвала его на свидание для решительного разговора.
Они должны были встретиться у метро Сокол в полдень. Вадиму было в лом тащиться туда, тем более, что водитель его взял отгул и укатил на дачу, а сам он предпочитал не водить машину. Он вышел на Садовое кольцо из своего офиса, хотел поймать такси, но был затор, пришлось ехать на метро. По неопытности купил не талончик, а единый на целый июнь месяц. Ругая себя не из жадности, а за дурь, мял этот единый билет в кармане, переминаясь с ноги на ногу, ожидая Тоню среди нищих на паперти Храма Всех Святых. Нервозность его нарастала ещё оттого, что она заставила его стоять в таком месте. Уж не хочет ли она заставить его пойти с ней в церковь и покаяться?
Она опоздала на пятнадцать минут, что обычно за ней не наблюдалась. Пришла бледная, в то время как летняя погода уже успела позолотить небалованную солнцем кожу москвичек. Вся какая-то еле двигающаяся, потерянная... В храм даже не заглянула, но бросила на него вопросительный взгляд, словно прикидывая - успел ли он помолиться богу, пока ожидал её или нет. Предложила пройтись с ним в парк. Они долго гуляли, перекидываясь малозначительными фразами. Жара была невыносимая. Потом сели на лавочку. Тоня достала из сумки пачку фотографий. Он вспомнил, как раскидывала перед ним фотографии картин Виктория, и напрягся. На фотографиях не было картин. На фотографиях была Тоня на фоне то стел, то каких-то зданий. Он догадался, что это Париж. Тоня передавала фотографии по одной и, достав из пачки следующую, забирала у него предыдущую, аккуратно отправляя в пачку.
- И что ты мне хочешь этим сказать? Что мы могли бы жить красиво? усмехнулся он покровительственно.
Она кивнула в ответ.
- Ну и куда мне теперь тебя везти? В Париже же ты уже была.
- Есть ещё очень много стран. - Загадочно ответила Тоня.
- Ну и что? Будешь летать из одной страны в другую, - тоже мне ценность жизни!
- Ценность?! Ценность?! - вдруг зашипела Тоня, и глаза её пронзительным прищуром уставились в его оторопелый взгляд. - Ты не любишь меня!
- Ну почему же?..
- Чем больше мужчина тратится на женщину, тем больше любит! Я теперь это точно поняла.
- Ну вот - опять догмы!
- Но где?! Где доказательства твоей любви?! Ты меня даже в Париж не свозил! Я сама, целый год, откладывая из своей зарплаты, и сделала себе такой подарок. В то время как тебе, имеющему туристическое агентство, это ничего бы не стоило! Что осталось мне в память о нашей любви?!
- А что должно оставаться?
- Почему-то когда ты дарил Марианне...
- Кому-кому?! - не понял сразу о ком идет речь Вадим, но через мгновение уставился полный возмущенного удивления на Тоню. - И что же я дарил этой шл...?!
Тоня дернулась от него, так словно он мог её ударить.
Он взглянул на её шрамчик над губой. Он никогда её не спрашивал, кто рассек ей губу, думая, что это детская травма, но вдруг вспомнилось, как Виктория говорила, про преследовавшего её бандита, который даже своей первой любви рассек губу. Он воспитывался при дипкорпусе на Кубе. Тоня тоже.
- Чувствуется, твоя первая любовь, там, на Кубе... - он выразительно уставился на её шрамчик, тоненькой змейкой извивающийся вверх от губы, оставила тебе рубец не только на лице, но и в мозгах.
- Т-ты познакомился с ним?! - губы Тони задрожали.
- Нет. Не бойся. Он уже мертв. Другая, не ты, научила его летать. Вот он и сломал себе шею.
- Т-то есть как?
- А так и метафорически и натурально. С дельтапланом упал.
Она смотрела него и не могла произнести ни слова.
- Все! Надоело. Ты никого не сможешь научить летать.
- Но он же!.. Но ты же!.. Ты же и не хочешь!
- С тобой и шеи не сломать... - задумчиво, глядя помимо нее, произнес Вадим. - Когда я познакомился с тобой, ты казалась мне сильной, уверенной в себе девушкой, теперь же, когда ты показала мне, что ревнуешь меня к этой!.. А сама-то и не эта и не та. И не туда и не сюда... Все трогаться пора. Затор какой-то... - Он вынул из кармана джинсов уже помявшийся проездной билет, сунул его ей в руку, - Вот тебе талисман! На память и на счастье. - И пошел на Песчаную улицу ловить такси.