Вот с этого Мойши – и началось моё успешное сотрудничество с фон Котеном. При личной встрече, ещё в Москве, я предупредил его о «двойных стандартах» этого моего «брата по партии». Посоветовав, не встречаться с ним безоружным. Не знаю как на самом деле, воспринял совет полковник, но в Париже на встречу с Рипсом, он взял с собой револьвер. Это позволило ему не только избежать очередных ранений ("У меня оказалась одна огнестрельная рана головы (пуля скользнула по черепу), 10–12 рассеченных (Рипс бил его рукояткой пистолета по голове) ран и, кроме того, лопнула барабанная перепонка левого уха", - докладывал фон Котен в Департамент полиции), но и разбирательств с французский Фемидой. То есть открытого суда и газетных воплей о наглости русских жандармов, орудующих во Франции, как у себя дома. Это в будущем помогло ему в Петербурге, когда идеалист Джунковский уволил многих жандармских офицеров, обвинив их в нечистоплотности в делах и превышении служебных полномочий. Тогда он принудил полковника к отставке, припомнив ему провал во Франции и грязные слухи из французских газет. В общем, позже фон Котен, был мне очень благодарен за предупреждение, и мы с ним долго и плодотворно сотрудничали. Кстати, Цимлянский представил меня, как глубоко законспирированного сотрудника, внедрённого в партию социалистов-революционеров. Чему полковник совершенно не удивился, в охранке такое было в порядке вещей.
Что же касается Ривса, фон Котен не был на него в обиде. Тот предупреждал его о своём нежелании встречаться в Париже с российским резидентом. По мнению бывшего террориста в заграничной агентуре «протекало». Что оказалось правдой. На Ривса донесли Савинкову, поэтому чтобы реабилитироваться (тем самым спасая себе жизнь) ему пришлось пойти на попытку убийства.
Этот жандармский офицер был важен для меня по многим причинам. В первую очередь импонировал личной храбростью и высокими профессиональными качествами. В Москве он участвовал в усилении работы службы наружного наблюдения. Лично разработал методику обучения филёров, давшую хорошие результаты. Сам экзаменовал кандидатов. Не скупясь на поощрение за хорошую работу. Отличился на профессиональном поприще и в Петербурге. После отставки во время войны служил в военной разведке и контрразведке, проводил секретные операции в Германии и Австро-Венгрии. Заслужил в конце жизни генеральские лампасы, которые не понравились «жителям нового мира». Убит в 1917 пьяными матросами в Гельсингфорсе (Финляндия).
Надеюсь, в этом витке истории, жизнь этого достойного человека сложится по-другому.
Задумался, как удержать полковника в Москве. В следующем году его перевели в Петербург. Связано это было с беспрецедентным побегом заключённых из Новинской женской тюрьмы в Москве в ночь, на первое июля 1909 года. Всего сбежало тринадцать заключённых, в том числе две женщины, участвовавшие в покушение на Столыпина.
Ха! Здесь опять отметился юный шестнадцатилетний Маяковский. Его мать и сёстры сшили заключённым коричневые гимназические платья для побега, просмолили простыни, по которым они должны были спуститься со второго этажа как по канатам. Володя даже постоял на стрёме, наблюдая со стороны за ходом побега. Естественно, саму организацию взяли на себя мои соратники – члены партии социалистов-революционеров. Не всё прошло гладко – двух бежавших и Маяковского арестовали в ближайшее время. Остальные благополучно устроились за границей.
Фон Котена в это время вроде в Москве не было, но вал начальственных репрессий коснулся и его. Пусть с неким повышением, но полковника перевели на другое место службы.
Тут я немного задумался, как этого не допустить. По сути, не очень реально. Сдавать бежавших женщин было «не по понятиям», совесть не позволит. Решил, пусть идёт, как идёт.
Что касается Маяковского, то с ним всё сложилось благополучно. Проведя в тюрьме шесть месяцев, за недостатком улик, он вышел на свободу. Поначалу, в заключение вёл себя вызывающе: отказывался выполнять требования надзирателей, грубил следователю, часовых иначе как холуями не называл. За что загремел в печально известную Бутырку, проведя остаток срока в одиночной камере.
"Володя вышел из тюрьмы в холодный день в одной тужурке Строгановского училища, - вспоминала его сестра Людмила Маяковская. - Пальто его было заложено. Мы просили Володю дождаться утра, чтобы достать где-нибудь денег и выкупить пальто. Но Володя, конечно, не мог отказать себе в страстном желании видеть друзей. Он ушел на всю ночь. Наутро мы достали двадцать пять рублей и из них двадцать истратили на пальто, три на галоши, а на два рубля Володя отпраздновал свой выход из тюрьмы".