Министр и командующий поздравили героев с важной победой.
В те годы не принято было награждать орденами, и лётчики за подвиги в воздушных боях премировались деньгами. Но русские отказались от денег: они приехали в Испанию сражаться не ради наживы, а по велению сердца. Они коммунисты.
В награду от испанского правительства они получили именные золотые часы. Якушин — за совершенный подвиг, Серов — как инициатор и командир ночного патруля.
Родриго Матэо (к этому времени у них появились новые, испанские имена: Серова прозвали Родриго Матэо, Якушина — Карлос Костехона) был глубоко огорчён тем, что он ещё не сбил ночью ни одного вражеского бомбардировщика.
— Лиха беда — начало! — успокаивал Якушин друга.
На следующую ночь на три тысячи уже пошёл Серов.
— Сперва мы летали только над своим аэродромом, — рассказывал он мне об этих первых ночных операциях. — Как только фашисты начинают сбрасывать бомбы, мы взлетаем. Они бомбили, а мы в это время с воздуха следили, откуда сыпались бомбы: они ложились по земле огненными вспышками. Это было очень трудно — разыскать в темноте вражеский самолёт.
Наконец, повезло и мне. Лечу, и вдруг вижу лунный отблеск на крыле чужого самолёта. Подлетаю ближе. «Юнкерс»! Открываю огонь. Фашисты стали отстреливаться. Но я шёл немного ниже, и меня не было видно. Подобрался я к ним справа и метров с тридцати снизу как рубану из всех пулеметов одновременно, прямо в бензобак. Показался огонёк. Теперь это была великолепная мишень. Дал ещё очередь: «Юнкере» вспыхнул. Объятый пламенем, он рухнул на землю. Только отошёл я от этого места, опять бомбят. Второй бомбардировщик! Погнался я за ним, долго его преследовал над территорией противника. Обстрелял, а уже луна заходить стала. И бензин на исходе. Двадцать килограммов осталось. Что делать?.. В бою астрономической ориентировкой некогда заниматься. Лечу обратно, смотрю на землю. Держу луну с правой стороны. Увидел дорогу. Кончился весь бензин» Смотрю — площадка. Возле площадки — пожар после фашистского налёта. Значит, думаю, наша территория. Откинул борт, пошёл на посадку. Стукнулся. Сел. И покатился вниз. Затормозил метрах в пятнадцати от обрыва. Машина цела. Вдруг меня взяло сомнение: на своей ли территории я сел?.. Думаю, отойду в сторонку, если услышу «камарада» — значит, наши, если «сеньор офицер» — значит, фашисты. Прошел в темноте с полкилометра. Слышу голоса. Остановился. Прислушался. Спрашиваю:
— Камарада республиканес?
В ответ щелкнули затворы — и полное молчание.
Опускаю руку на «тете», мы специально урезали кобуры, чтобы пистолет сразу можно было вырвать. Помолчал и снова кричу:
— Товарищи республиканцы?
— Си!
Свои! Сразу отлегло от сердца. Обрадовался страшно.
— Где ваш штаб?
У меня коробка хороших папирос с собой была, закурили. Я позвонил по телефону в штаб авиации. Там, оказывается, меня уже считали погибшим.
На другой день нас снова вызвали в штаб.
Спасшийся на парашюте немецкий офицер просил показать ему лётчика, сбившего его в ночном бою.
Одетый, как обычно одевались республиканские лётчики, в кожаную короткую куртку на «молнии» — касадора, в лакированных туфлях (которые лётчики предпочитали носить из-за большого удобства — достаточно было притопнуть ногой, как с них сразу слетала серая аэродромная пыль), Анатолий, несмотря на свои широкие плечи, производил впечатление юноши. Войдя в комнату вразвалку и держа руки за спиной, он остановился у двери. Офицер, допрашивавший немца, представил:
— Вот лётчик, сбивший ваш «Юнкерс»!
Немец вскочил, пристукнул каблуками и, выдавив на лице подобие улыбки, полупротянул было руку, надеясь на пожатие. Но Серов не посчитал нужным ответить на жалкий жест ночного пирата, повернулся и вышел из комнаты.
Ночные удары республиканских истребителей быстро отрезвили фашистов. Пыл их заметно поубавился.
На снимке Анатолий со своими друзьями у одного из сбитых вражеских самолётов.
Погиб один из близких друзей Серова, лётчик Финн. Хоронили его поздно, уже смеркалось. По дороге к кладбищу двигалась печальная процессия. Неожиданно над толпой испанцев, откуда-то из темноты, подавляя звуки оркестра, с грозным рёвом вырвался истребитель, резко взмыв над гробом, он ушёл в небо в восходящем штопоре, стреляя одновременно из всех пулеметов. Феерическим карусельным вихрем уносились в вечернюю мглу светящиеся трассы пуль — это Серов отдавал погибшему другу свой прощальный салют.