Но справившись с этими препятствиями, воодушевившийся Мягкотелов вскоре достиг состояния, когда уже и не знал, как целесообразнее использовать свою готовность трогать и трогать бедного Леонида Егоровича и как бы невзначай не переступить черту, за которой его прикосновения утратят, по крайней мере в глазах стороннего наблюдателя, характер невинности и целомудрия. Леонида Егоровича, очень склонного валиться на пол, ведь нужно было водить и поддерживать, а ради этой цели в ход шли и объятия, и какие-то совместные пируэты, и некое подползание под исполинское брюхо. Однако Антон Петрович не терял ни присутствия духа, ни сознания, насколько комически выглядят их упражнения со стороны, и потому, что он был так трезв, так рационален, ему в конце концов пришла в голову идея показательной борцовской схватки с Леонидом Егоровичем на арене цирка. А прежнее ремесло режиссера помогло ему с предельной ясностью вообразить все аспекты подобного выступления, в том числе и материальное вознаграждение в соответствии с успехом у публики.
Он тут же изложил эту идею своему новому другу. Схватка, в которой обычный человек (и, следует присовокупить, человек интеллигентный, мирный, отнюдь не натасканный на всякие там кулачные бои) противостоит невиданному толстяку, почти что великану, медведю, в общем, созданию грубому и как бы даже ископаемому, - чем не смешно? чем не вдохновительно для зрителей даже и с утонченными вкусами? От публики отбоя не будет, особенно если принять во внимание всем еще памятное прошлое новоиспеченных артистов. Антон Петрович сознавал постыдность своей затеи, но в оправдание ее напирал на необходимость зарабатывать деньги, а уж эта необходимость заставит человека делать и куда более невероятные вещи. Леонид Егорович был категорически против цирка, утверждая, что с детства питал к этому увеселительному заведению отвращение, считая его вонючей клоакой, наглядным воплощением человеческой глупости. Автор проекта отступился от цирка и вспомнил о кафе, принадлежащем Макаронову, с которым он был знаком по либеральному единомыслию. Леонид Егорович снова заартачился, не принимая и кафе, и это лишь подтвердило, что он, хотя и встал на ноги, по-прежнему не желает возвращаться к трудовой деятельности. Но тут уж идею Мягкотелова поддержала коршуновская жена, заявив, что немедленно подаст на развод, если ее благоверный и дальше будет симулировать болезнь и несчастье. Леонид Егорович сдался. Приобретя друга в лице Антона Петровича, он как-то разведочно, не без робости гуманизировался, а следовательно, смягчился и в отношении жены и больше не внимал с холодным отчаянием и презрением ее угрозам бросить его, и хотя эта женщина после пережитого разлада уже не внушала Леониду Егоровичу прежнего уважения, а тем более любви, он делал все, чтобы она не привела свои угрозы в исполнение.
15.ЛЮДИ НАБОЛЬШИЕ И МЕНЬШИЕ
Соня Лубкова, снова появившись в Кормленщиково, лихо подкатила на велосипеде к дому Коптевых. И Григорий, проницательно взглянув на нее, счел своим едва ли не священным долгом внушить девушке, что она, ради спасения собственной души, а главное, изящной словесности, обязана оставить литературное поприще. Он попросил у Виктора велосипед, оседлал ветхую, жалобно заскрипевшую под ним машину, и они весело помчались по лесной дороге, выбранной Соней.
Вскоре они миновали вялую деревушку, где за околицей тупо лежали в траве грязные бараны и овечки, а на валуне сидела присматривающая за ними крошечная старушка в очках и целлофановой обертке, прикрывающей от вероятного дождя худенькое тело. Издали она, блестящая, как бы воздушная, легкокрылая, являла весьма фантастическое зрелище. Путешественники вежливо поздоровались с этим ангелом, пасущим сонное стадо. Григорий пропустил вперед бойко крутившую педали Соню и получил возможность любоваться ее крепкими икрами, освобожденными от брюк, которые она закатала выше колен. Ему нравилось наблюдать, как ее женственно солидный зад растекается по сидению, колеблется и перекатывается из стороны в сторону. А то вдруг взмывает вверх, занимая очень вертикальное, отвесное положение и становится похож на два огромных уха, стерших и пожравших все, что их разделяло.
Затем потянулся обширный волнистый луг, пересекающийся на дальнем краю узкой и быстрой струей темной речушки. Некогда здесь, у границы леса, стояла деревня, а теперь лишь чернела кое-где гниль повалившихся бревен да сохранились еще сносно два больших дома рядком. Организованное житье-бытье превратилось в небылицу и заросло высокой, будто плывущей под ногами травой, полная тишина уводила, где-то вдали, как во сне, вереницу холмов вниз, в невидимое ущелье, откуда внезапно выглядывали мрачные лесные преграды. Григорий сплел ладони, заменяя ступеньку исчезнувшей лестницы, и помог Соне забраться в дом, а потом и сам прыгнул в таинственную и сырую прохладу. На полу валялись камни наполовину разрушенной печи, обрывки газет двадцатилетней давности, пыльные бутылки, комочки ссохшегося дерьма, останки металлической кровати, лоскутки детской панамы. Стекол и рам не было, и в пустые бойницы во все стороны просматривался превосходный ландшафт. Григорий присел на подоконник. Он видел с высоты окна крутой поворот речушки и ее терявшееся в лесу продолжение. Соня сказала, что никому не ведомо, где эта речка берет начало и где ее конец, и Григорий Чудов подумал, что мог бы без труда развеять этот наивный местечковый миф.
- Ты отлично сделала, что привезла меня сюда, - сказал он.
- А как же, как же. - Велосипедистка томно потянулась. - Только приехал ты сам, я лишь указывала путь. Будь точнее в выражениях. Будь хоть чуточку определеннее, открытее... сшиби парочку-другую печатей со своих тайн, нелюдимый мой Гриша! Трудно с человеком, когда не знаешь, о чем он думает... Ну а что до приезда сюда... как же! Мы должны путешествовать, узнавать, открывать... Натуры, подобные нам, наделенные поэтическим воображением, творческие, выглядят нелепо, когда сиднем сидят на месте.
Ее слова произвели в душе Григория значительную бурю. Час пробил. Пора открыться, внести некоторую ясность в их отношения. Обстряпать дельце, исполнить священный долг и удалиться с гордо поднятой головой. Вдолбить в милую головку Сонечки разумение, что она не пара ему, Григорию. Он соскочил с подоконника и остановился прямо перед нею, чтобы она могла видеть, как он насупился и построжал.
- Давай начистоту, Сонечка. Видишь ли, ты права, но отчасти... конечно, нам не пристало сидеть на месте. Это непреложная истина, и тут с тобой не поспоришь. Да я и не сижу... Я готов кочевать с тобой... Но что касается поэзии... Пойми меня правильно, Соня. Я могу допустить маленькую, скромную ложь в быту, но в поэзии я не допускаю и малейшей лжи.
Соня Лубкова скорчила умильную гримаску.
- Ты фанатик?
- Я фанатик. Уж где как, а в поэзии все должно сидеть на своих местах, в поэзии...
- Кто же твой любимый поэт? - перебила Соня.
- Давай-ка, - возвысил Григорий голос, - установим истину. Короче говоря, ты, если тебе неймется, пиши себе в свое удовольствие, но со мной об этом, Бога ради, не толкуй, потому что я... я не могу терпеть этого твоего вздора!
- Вздора?! - отшатнулась и вскрикнула девушка, медленно затухая, замирая в какой-то испуганной судорожности.
Григорий подтвердил со всей решительностью:
- Вздора. Почему ты переспрашиваешь? Я сказал что-то непонятное?
Она вся сжалась там, в углу, куда с невнятным возгласом юркнула от своего критика, сделалась маленьким несчастным зверьком, загнанным и дрожащим от страха. В ее глазах замерцали растерянность, обида, даже страдание, как если бы Григорий ударами молота сокрушал всю ее жизнь и судьбу. На мгновение она ощутила себя драконом, беспомощно опрокинувшимся на спину у ног коня, на котором восседал разящий копьем Георгий Победоносец. Московский гость едва не засмеялся, видя поражение ее гордыни и зазнайства, его руки поднялись на уровень груди, и он удовлетворенно потер их друг о дружку.
- Кто дал тебе право судить? - прошептала Соня. - Категорически так... Кто дал тебе право?
- Не упорствуй, - тихо и неумолимо выговорил Григорий.
- Нет у тебя права судить так категорически, - злостно упорствовала она в своем углу.
- Возьми в толк, Соня, подойди трезво и критически, - продолжал наставлять Григорий. - Неужели ты сама не сознаешь, что все твои писания...