Дважды Берия позволил ей посетить Париж…
В каком году это было?
В 1953…
Возможно ли, чтобы на фотографию попала дочь Уинтропа Лемана? Она похоронена в Париже, ее имя выгравировано золотыми буквами на мраморной плите. Если Леман и Берия хотели, чтобы ее существование оставалось тайной, то зачем они хоронили ее на самом известном кладбище Парижа? Да еще с такой помпезностью…
Париж должен был заметить эту женщину.
И все же многочасовые поиски были пока безрезультатны.
Наконец Стоун пришел в четвертый архив в его списке. Он занимал небольшое помещение на улице Сены. На окне краской было написано «Н. Роджер Вайолет».
Стены зала были от пола до потолка заставлены зелеными папками с фотографиями.
— Я ищу фото одного человека, — сказал Стоун по-французски молодой женщине-клерку.
— Историк? Дипломат? Ученый?
— Ни тот, ни другой, ни третий. Это дочь американского государственного деятеля. Ее имя Соня Кунецкая.
— Сейчас посмотрим.
Женщина подошла к большому каталогу. Несколько минут спустя она подняла голову и спросила:
— Год рождения 1929, год смерти 1955?
— Да, это она.
— Одну секунду.
Она поднялась по маленькой стремянке, достала большой зеленый альбом, помеченный надписью «История США. К-Л», и положила его перед Стоуном. Нашла нужную страницу. Все фотографии были аккуратно прикреплены к картону и сопровождались отпечатанными на машинке подписями. Архивистка указала на одну из фотографий.
— Думаю, это она.
Да, это была Соня.
Фото было сделано известным французским корреспондентом на приеме в советском посольстве в Париже. Соня разговаривала с каким-то человеком, не Леманом. В нескольких шагах от нее стояли, глядя на Кунецкую, несколько угрюмых мужчин.
Вдруг архивистка сказала:
— О, боюсь, это не то, что вам нужно.
— Почему? Как раз то.
— Думаю, что вы ошибаетесь. Это фото датировано 1956 годом, — она нервно засмеялась. — Это же через год после ее смерти. Это никак не может быть одна и та же женщина.
1956 год? Но на могиле была дата 12 апреля 1955 года.
Чушь какая-то.
Если, конечно, надпись на мраморном надгробии не была фальшивой. Это могло быть просто прикрытием.
— А вот еще одна фотография, — произнесла женщина, перевернув страницу наслюнявленным пальцем.
Стоун, что-то соображая, не сразу услышал, что она говорит.
— Месье?
Может, Соня Кунецкая жива до сих пор?
— Месье?
Чарли непонимающе посмотрел на нее.
— Да… — наконец отозвался он, с трудом шевеля языком.
— Месье, если вас интересует, здесь вот еще одна фотография. Она была сделана в Париже тремя годами раньше, в декабре 1953 года.
Стоун внимательно рассмотрел второе фото. Изумлению его не было предела, он не мог поверить своим глазам.
Снимок был сделан на улице, у советского посольства. Соня, как и раньше, была окружена охранниками угрожающего вида, но на этот раз рядом с ней стоял ее отец. Да, это был Уинтроп Леман.
А рядом с ним была запечатлена долговязая фигура молодого Элфрида Стоуна, несколько месяцев назад вышедшего из тюрьмы.
52
Москва
Крамер сидел в своем закутке в издательстве. Рабочий день закончен. Яков устал и был печален.
Стефан устроил уже три взрыва в центре Москвы, а Абрама так и не освободили. Все было напрасно.
Они сделали страшную ошибку.
Он уже отправил в Кремль два письма, в которых сообщалось, что акты терроризма будут продолжаться, а в скором времени они будут вынуждены публично высказать свои требования. Ввиду того, что приближалось время встречи на высшем уровне в Москве, они надеялись, что Политбюро не допустит беспорядков в городе.
И несмотря на все это его бедный сын Абрам оставался в психушке, его состояние ухудшалось с каждым днем.
В редакции почти никого не было, но Яков знал, что Соня еще работает в своем кабинете в другом конце огромного зала. В любую минуту она могла подойти к нему с пальто в руках, усталая после рабочего дня, и сказать, что пора идти домой. Он прибрал свой стол и поднялся, чтобы подойти к ней.
Но она уже шла к нему. Яков в который раз невольно восхитился тем, как одинаково они чувствуют время. Соня каким-то образом всегда знала, что он уже готов уходить.
Они не любили целоваться в офисе, ведь они не были официально расписаны, а устои русских в отношении внешних проявлений любви не слишком отличались от ханжеской викторианской морали. Лучше было не раздражать людей. Но, подойдя к Соне, Яков крепко сжал ее руку и ощутил прилив страсти к этой женщине. Он любил ее, и любовь его крепла день ото дня.