Если лифт поднимается, а он не сможет сейчас же выбраться из шахты, его раздавит.
Нет!
Чарли неистово подтянул тело к стене и яростно пнул двойные двери, открывающиеся внутрь. Безрезультатно. Он протянул руку и схватился за то место, где соединялись две створки. Они даже не дрогнули. Кабина с тихим жужжанием поднималась все выше и выше, она была уже в нескольких футах от Стоуна. И тут он заметил роликовые направляющие: выступающие колесики, соединенные с двойными дверями, о которые ударяются внутренние двери, приводя в движение внешние.
Чарли изо всей силы ударил по ним ногой, и… дверь открылась! Оттолкнувшись от выступа, Стоун прыгнул, и в ту же секунду мимо прошла кабина лифта, оцарапав ему голень верхним краем. Чарли лежал на полу. Он выбрался оттуда! Он спасен!
Ладони Стоуна кровоточили, все ноги были покрыты синяками и царапинами. Он вскочил и бросился к двери на лестницу. По номеру, написанному краской на лестничной площадке, он увидел, что находится на шестом этаже. Перескакивая через три-четыре ступеньки, Чарли бросился вниз.
В холле никого не было. Он был освещен только уличными фонарями. Чувствуя, как тело тяжелеет от боли и усталости, Стоун бросился к вертящимся дверям и выскочил на улицу.
14
Москва
Выйдя на свободу, хотя он очень сомневался, что жизнь в Москве вообще можно назвать свободной, Стефан Крамер обнаружил, что за четыре месяца, проведенные им в Лефортовской тюрьме, все изменилось к худшему.
Полки гастрономов были еще более пусты, участились случаи преступлений на улицах, люди были еще несчастнее, чем раньше. Стефан снял комнату в коммунальной квартире с пятью соседями — людьми, которых он едва знал. Поэтому теперь, когда ему хотелось вкусно пообедать, он шел к отцу. Соня, любовница отца, — другого слова не подберешь, ведь они жили нерасписанными, — всегда готовила отличную еду. Обычно это была курица с картошкой и очень вкусная горячая солянка.
Стефан никогда не мог понять Соню до конца. Сейчас ей было немногим больше пятидесяти. У нее было очень доброе лицо со следами былой красоты. Стефан считал ее своей матерью, ведь его родная мать умерла, когда он был еще совсем ребенком.
Что-то в этой женщине — должно быть, достоинство, серьезность и спокойствие — отличало ее от смертельно усталых русских женщин ее поколения. Она ничего не требовала от жизни, казалось, она черпает жизненные силы от помощи другим людям. Ее робость и застенчивость порой разрывали Стефану сердце.
И все же временами она казалась какой-то отстраненной, совершенно замыкалась в себе и была невероятно далекой. В такие минуты Соня становилась очень невнимательной, мысли ее витали где-то далеко, она могла вдруг взглянуть на Стефана так проницательно и настороженно, будто не имея понятия, кто это и что она сама делает здесь.
Однажды, через несколько дней после выхода из тюрьмы, Стефан пришел к отцу пообедать. Соня поставила перед ним тарелку с супом и вдруг положила свои руки на его.
— Арестовали твоего брата, — сказала она, бросив взгляд на Якова, который сидел, погрузившись в нерадостные думы.
— Абрама? За что?! — Стефан не мог поверить. Тихий, усердный и законопослушный исследователь НИИ полиомиелита и вирусных энцефалитов… Да он и подумать никогда не мог ни о чем, за что можно было арестовать человека.
Стефан взглянул на отца. Яков, казалось, сейчас разрыдается.
— Они говорят, что Абрам написал в Кремль письмо с протестом по поводу их отказа выпустить нас из страны, — сказал он. — Они говорят, что это письмо явно антисоветского содержания.
— Что?! Но это безумие! Это же полнейшая ерунда!
— Знаю, — печально ответил отец.
— Это ложь, — тихо произнесла Соня. — Они все подстроили… Подстроили, чтобы не дать вам уехать.
— Где он сидит? — спросил Стефан.
Соня взглянула на Якова. Отец вдруг склонил голову и приложил к глазам, в которых блестели слезы, скомканную салфетку. Он не смог произнести ни слова.
— Абрам в психушке, — сказала Соня, обняв Стефана за плечи. Психушка — советская психиатрическая больница-тюрьма. Это ужасное, страшное место, откуда мало кто выходит, не повредившись рассудком. — Они запихнули его туда только вчера.
— Я всегда думал, что политзаключенных в психушки не сажают, — сказал Стефан.