Борис поощрял доносы холопов на своих хозяев и публично награждал доносчиков. В расчёте на такую награду казначей Александра Никитича наложил в мешки кореньев, как свидетельствует летописец, и положил их в кладовую своего господина. Выполнив таким образом царскую волю, Бартенев явился с доносом, будто у его хозяина припасено отравное зелье.
При избрании Годунова на царство присягавший по подкрестной записи клялся не учинить царю и его семейству в еде, питье и прочем никакого зла, «зелья лихого и коренья не давать и не велеть никому давать».
Словом, человека по первому же доносу легко было обвинить в злом умысле. Как было доказать боярину Александру Романову, что мешки с опасным зельем подброшены ему тайными недругами? Зачем надо было запасать целые мешки отравы, чтобы погубить одного человека? И, наконец, достаточно ли только одних подозрений, чтобы обвинить в умышлении на жизнь самого царя?
Впрочем, доказательств и не требовалось. Достаточно было доноса и малой толики «улик». За уликами и послал царь окольничего Ивана Салтыкова, с тем чтобы обыскать боярина Романова.
То-то было торжество! Мешки с зельем принесли во двор к самому патриарху. Почему к патриарху? Разумеется, для впечатляющей очевидности, чтобы молва о «злодеях» Романовых была громогласнее, удар по ним был сокрушительнее. Если кто-либо и усомнился бы в праведности действий царя, то как усомниться в патриархе?
Для того и собрали на площадь как можно больше людей. Событие было столь исключительной важности, что приставам велено было привести к народу бояр Романовых.
Стоустая молва быстро разнесла эту весть по Москве, и домочадцы Романовых узнали о ней ещё до появления приставов. У Фёдора было время собраться с мыслями, и, хоть он давно ожидал «Борисовой грозы», коварно задуманная история с ядовитым зельем ошеломила его. Всё было замыслено по-злодейски, и Годунов предвкушал расправу над Романовыми. В полной растерянности Фёдор огляделся кругом, машинально произнёс: «На кого полагаться?» — и сам себе ответил: «Не на кого». Припомнилось, как Борис, будучи всего лишь правителем при царе Фёдоре, без всякого сопротивления со стороны царя и Боярской думы расправился с именитыми князьями Мстиславским и Шуйским. Правитель жестоко пресекал каждое неугодное ему слово. А ныне какое неугодное слово слышал Борис от Романовых? Его гнев против них — одни только домыслы да наветы бояр...
В душе Фёдора таилась слабая надежда, что всё обойдётся... Сколько раз угрожали беды его покойному батюшке, а всё же судьба миловала его. И это при царе Иване, который не любил миловать...
Когда к нему в кабинет вошла печальная Ксения, он поспешил поделиться с ней этими мыслями, но она хмуро остановила его:
— Не о том думки твои, Фёдор! Ты бы подумал, как детей спасти! Да, вижу, ты нынче сам дитё малое... Даром что дожил до седин...
— Остановись, Ксения! — строго оборвал он её ворчливый голос.
Оба на некоторое время смолкли, прислушиваясь. Сомнений быть не могло: в отворенную привратную калитку входили приставы. Ксения сурово посмотрела на мужа, будто виня его в случившемся.
Фёдор тяжело поднялся из-за стола, проследил взглядом за приставами, которые приближались к крыльцу, произнёс тихо и непривычно для него мягко:
— Не сердись на меня, Ксения... Чему быть, того не миновать... Иди укройся у себя наверху да следи из окошка. Как только приставы уведут меня, немедленно ступай к царице Марье Григорьевне.
Он озабоченно замолчал, словно подбирая слова, и настоятельно добавил:
— О чём просить её и как просить — сама знаешь.
Ксения быстро вышла. Сердце Фёдора сжалось от непривычного для него чувства страха, но он овладел собой, приняв решение. Он велит приставам вести его к царю Борису. Ужели не удастся смягчить его сердце? Дети! Бедные дети! Но о них — ни слова... Он скажет другое: «В моём бедственном положении обращаюсь к твоему милосердию, государь! Не приемли клеветы. Умысла злодейского у меня не было. Вспомни наши с тобой беседы и твои добрые посулы. Но ежели видишь на мне какую вину, смени гнев на милость».
В ответ на просьбу Фёдора вести к царю старший пристав грубо осадил его:
— Или злодеев допускают к государю?
Фёдора вместе с братьями привели на патриарший двор, где многоголосо гудела толпа.
Любое обвинение в адрес людей, некогда стоявших близко к государственной власти, всегда повод для обнаружения скрытых до времени страстей, чувствований и намерений. На патриаршей площади собралось много бояр и дворян, будто на открытое заседание Боярской думы. Они расположились кланами — по родственным связям либо по родству обычаев и мыслей. Одни втайне радовались, что беда затронула не их, другие торжествовали, что Захарьины-Романовы, столь долго державшиеся у власти и помогавшие царю Ивану карать иных, теперь сами понесут кару.