Какое-то мгновение оба молчали, слышно было, как внизу плескалась река. Всё кругом пышно зеленело. Ранние цветы — голубые незабудки да синие кукушкины слёзки — красовались даже по обочинам дороги. Терпко пахло берёзовым листом. Воздух был прозрачен и чист, и только движение ветерка напоминало о том, что и он тоже живой...
После трапезы с белым вином особого приготовления Сапега оглядел пышно обставленную палату Филарета и спросил не без лукавства:
— Таково ли роскошное было твоё житие в Сийском монастыре? Ужели не угодил тебе царь Борис?
— Как видишь, жив и на здоровье пока не жалуюсь.
— А сказывали, надзиратели там хуже разбойников.
— В монастыре разбойничали токмо лисы да медведи. Знатно разбойничали.
— Да ну! Говори. Вот потешу короля нашего!
Филарет рассказал о медведе, как он перебрался через перелаз и перепугал монахов.
— Один монах оцепенел от страха и лишь молитву творил. И медведь тоже будто оцепенел. Так они стояли и смотрели друг на друга. Медведь поворчал и ушёл, а монах после того слёг в горячке и умер. А лиса всю рыбу потаскала из монастырского погреба.
Сапега хохотал, приговаривая:
— Вот потешу я короля нашего!
Вдоволь посмеявшись, он враз посерьёзнел, спросил:
— Чаю, тебе ныне не до смеха?
— Мне ли токмо?
— Горе добру научает. Коли сведёте с престола самозванца, король даст вам на царство своего сына Владислава.
— Знать бы, как свести.
— В твоих руках большая власть, Филарет. После патриарха ты второе духовное лицо в державе. Тебе ли не вразумить священников? За ними пойдёт и народ.
«Всё бы этот Сапега решал за других», — подумал Филарет.
— Что молчишь, Филарет? Думаешь, твои боярские друзья не поддержат тебя? Или священство отложится?
Филарет вспомнил свой разговор с Шуйским и свой ответ ему на сделанный служителям упрёк, что ставят в попы еретиков: «Ты, князь, ежели станешь с попами говорить, то говори от себя, а не моей речью. Не накликай на нас новые утеснения и опалы». Теперь и Сапега подвигает его на то, чтобы он своей речью вооружил священство против нового царя и накликал на себя опалу.
Сапега, казалось, угадал его сомнения и придал беседе новое направление:
— Ныне ваши бояре были в Кракове, просили защиты у короля. Скажу тебе доподлинно, а ты передай боярам, что если они сведут с трона самозванца, то он даст на царство своего сына Владислава, — повторил он.
— Боярам своей силой не доспеть в этом великом деле.
— Так об этом я тебе и толкую: чтобы священство поднимало народ.
— Это бунт, Сапега. И кто станет впереди этого бунта?
Сапега иронически развёл руками.
— Или у вас нет крепкого мужа? Мне ведомо, что на Москве любят князя Шуйского, и народ пойдёт за ним.
Филарет с сомнением покачал головой.
— Шуйский захочет престола себе. Станет ли он сражаться за сына польского короля?
— Ты думаешь, Шуйский сядет на престол? Возможно. Но чем он крепче Бориса? Смута разгорится сильнее прежнего, и Шуйского скинет тот же народ, что возвёл его на трон.
— Дадите нового самозванца?
— Вы сами его найдёте и снова станете просить у нас на царство себе Владислава.
Филарет молчал, но в мыслях своих всё более укреплялся, что Руси нужен царь, который дал бы ей порядок и тишину. Пусть это будет польский Владислав, лишь бы к власти не пришли княжата. Руси не надобны ни Шуйский, ни нынешний легкомысленный царёк.
Вскоре после разговора с Сапегой Филарет выехал в свою Ростовскую епархию. На душе было беспокойство, которое он не умел себе объяснить. Дорогой это чувство усилилось. Он увидел, как в одной вотчине хозяйничали полячишки, кругом стоял крик, в котором ничего нельзя было разобрать. Колымагу окружили крестьяне из ближних домов, прося защиты. Пока Филарет слушал крестьян, к нему подскочили два поляка. Они были в поношенных камзолах, но держали себя как господа.
— Паны-добродеи, пошто в сей вотчине стоит плач великий? — спросил Филарет.
— Тебе помстилось, поп! — грубо возразил один из поляков. — Езжай себе мимо да не оглядывайся!
Второй поляк накинулся на кучера:
— А ты, пся крев, куда оглобли заворотил? Коли не разбираешь дороги, то сидеть бы тебе не на козлах барских, а на конюшне волам хвосты подтирать!
Чтобы смягчить впечатление от наглой грубости своего собрата, поляк достойного вида вежливо заговорил с Филаретом, объясняя, что это селение отошло в царскую казну, а царь подарил его друзьям-полякам.