В душе Филарета слились угрызения неспокойной совести, покаяние и притаившееся где-то в душевных глубинах лукавство.
Не сам ли ты, Филарет, дал волю лукавому?
«Избавь, Господи, душу мою от скверны лукавства! Да взойдут в ней семена чистой правды! Просвети меня, Всеблагой, светом праведным и вразуми меня, что значил тот сон в канун беды и как понять повеление: «Иди и смотри!»? Не ныне ли пришло время исполнения Твоих пророчеств? Наказание ли, приговор ли Твой в том повелении? Да исполнится воля Твоя во всём и до конца! А я из Твоей воли не выйду!»
Молитвенное состояние души, помогало ему победить страх, который всю дорогу не покидал его. Войско мятежников, его окружавшее, напоминало шумный опасный табор. Слышны были выстрелы, брань. Неподалёку от кареты завязалась перепалка. Филарет прислушался. Один из голосов напомнил ему об Устиме:
— Глянь-ка! А сапоги у него разные!
— И верно! Один воровской, а другой — краденый, — отозвался густой голос, чем-то похожий на голос Устима.
— А ты никак Устим? Да откуда ты такой разудалый?
— А из болотца да заднего воротца.
— Оно и видно.
— Ты его не замай, — раздался голос со стороны, — его сам воевода жалует.
— Откель знаешь? Или сам о том сказывал?
— Видать, что сам выхвалялся.
— Опорком щи хлебал да к воеводе попал.
— Что ж ты пешком идёшь, коли воевода тебя жалует? Где ж твой конь?
Устим, молчавший на все насмешки, на этот раз ответил:
— Видишь гнедого в упряжке, что важную персону везёт к самому царю? Это мой конь.
Мятежники, не ожидавшие такого отклика, разом смолкли. Устим явно срезал их своим ответом, но сдаваться им не хотелось.
— Это что ещё за важная персона? Из бояр, что ли? Так мы видали их, бояр-то. Да и наш царь не жалует их.
— Это верно! Он им всем укорот дал.
— В недолгом времени все боярские вотчины нашими станут.
— Вот потеха-то будет, когда заставим их спины на нас гнуть!
— Хоть бы попробовать, какая она сладкая, жизнь боярская.
— Сказывали, Исайка-то Ляпун на боярской девке оженился, а боярин приехал да и прогнал его.
— И что тому дивиться? Допрежь надобно самих бояр со света сжить...
— Оно недаром молвится: «Красны боярские палаты, а у мужиков хаты на боку».
— И хлеба на боярском поле не заработаешь.
Филарету было и тягостно, и чуждо слышать эти разговоры, хотя и сам он, и его прародители были недругами бояр и всегда держали сторону служилого сословия. Крамола и мятеж — плохие помощники, чтобы иначе устроить жизнь. Ему захотелось потолковать с Устимом, и, когда остановились на ночлег в одном посаде, в боярской светёлке, он велел привести его к себе. В мужике, вошедшем в светёлку, трудно было узнать Устима. Зарос бородой, заматерел. Лицо почернело на солнце и ветру. Глаза недоверчивые, недобрые. Он не узнал Филарета и строго смотрел на него.
— Али не признал, Устим?
Услышав этот властный глуховатый голос, Устим вспомнил, что этому человеку верно служил в монастыре его сын и пропал из-за него. Вспоминать о той поре жизни Устиму не хотелось, ответил коротко:
— Вот теперь признал. Ты татарскую-то шапку скинь. Али по достоинству твоему боярскому басурманская шапка?
Филарет вгляделся в его лицо и тихо попросил:
— Не держи, Устим, камень за пазухой.
— Это ты к тому, что я сыночка своего единокровного на верную гибель к тебе приставил?
— Всё в Божьей воле, Устим. Ты уже старик. Я хочу дать тебе прибежище до конца дней твоих. Посылаю тебя на своё подворье, на Варварку, будешь в помощниках управляющего.
— Я старик, говоришь? Нет, боярин. Старик на печи сидит, а я ещё послужу правде. Говорят, неделя красна середою, а жизнь — серединою. А посулов мне не надобно. Бедного с богатым не верстают.
— Так, значит, решил служить новому царю?
— А чем он хуже прочих царей? Люди-то поверили ему. Али они все дураки?
Филарету припомнились слова одного Божьего странника, забредшего в монастырь: «Люди правду по капле принимают, а выдумку — по ложке».
Разговор с Устимом взволновал Филарета. Вспоминалась прожитая жизнь. Он не мог заснуть. Молитвы на ум не шли. Мятежники, расположившиеся на боярском подворье, тоже не спали. До Филарета долетали обрывки разговоров: