Это были «мятежные» мысли о царе, и Фёдор пытался разобраться в них. Но, припоминая виденное и слышанное, он склонялся к недобрым мыслям о царе. Ещё в раннем отрочестве из разговора заезжих монахов Фёдор словно случайно подслушал слова о том, что во время штурма Казани царь укрылся в церкви и молился там. Его позвали, когда битва была окончена и Казань сдалась русским. Фёдора поразили эти слова. Что же, царь — трус? Но ежели припомнить всё бывшее и нынешнее, предводительствовал ли царь своим войском хотя бы в Ливонскую войну? Зато охотно повёл своё войско в Новгород — убивать и грабить беззащитных людей. Но сие не храбрость, а злодейство. Фёдор ужасался своим «крамольным» мыслям, но они не отпускали его. И коли так, за что же он, Фёдор Захарьин, ратует?
Между тем показался Новгородский Кремль и златоглавые купола его церквей. Что ожидает его там?! Ранние улицы Новгорода были пустыми и страшными: залитый кровью снег, неубранные тела, недалеко от звонницы Софийского собора свежевырытые могилы. Ужели убили владыку Пимена? Припомнилось его кроткое, вдохновенное лицо, когда он служил обедню. Фёдор поднял глаза на храм, и ему почудилось, что сама София будто сжалась и потемнела, сиротливо вознося к небу своё пятиглавие.
Фёдор поскакал к Городищу. Все церкви с Торговой стороны были окружены свежевырытыми могилами, словно рвами. Ручей возле церкви Фёдора Стратилата был красный от крови. Вся арочная часть храма Благовещения завалена трупами. Деревянное крыльцо храма Жён Мироносиц взорвано. У каменного крыльца церкви Успения рылись в отбросах собаки. Издалека доносилось блеяние овец. Только маковки недавно построенной церкви Бориса и Глеба сияли первозданной чистотой. Но, Боже, какое запустение на Владычьем дворе! Будто здесь Мамай побывал: сорваны ворота, выбиты оконные рамы.
Фёдор узнал царевича ещё издали. Он сидел на коне рыжей масти и, казалось, ещё не остыл от пролитой им крови. Резкий в движениях, с диковатым взглядом, словно необъезженный конь.
В это время к костру подвели связанных людей. Один из них — высокий, бледный, с лицом святого мученика — показался Фёдору похожим на владыку Пимена. До сознания вдруг дошло, что этих мужей бросят в костёр. Фёдора охватил ужас. Ещё не зная, что станет делать, он погнал коня к южным воротам Детинца. Едва не стоптав оборонявших выход стрельцов, он потребовал открыть ворота.
— Именем царевича!
— Ишь скорый какой! Давай грамоту! — потребовал здоровенный детина.
Видя, что всадник словно не в себе и уже роняет голову на грудь, стрельцы сволокли его с коня и связали, приняв за беглеца.
Когда царевичу доложили о случившемся, он не сразу понял, что произошло, а поняв, резко приказал:
— Запереть в церкви!
Ум царевича был воспалён от частых злобных выкриков, но когда он пришёл в себя и вспомнил о Фёдоре, то переменил своё решение и велел перенести лежавшего без памяти в холодном притворе в свои покои. Фёдору влили в рот целительной романеи, и, когда он пришёл в себя, царевич сказал:
— Ну и наделал ты мне хлопот, брательник!
Фёдор поднял на него глаза. Как изменился царевич Иван за то время, что Фёдор был в отъезде! Чёрная злоба к «изменникам» состарила его, лицо обрюзгло. Углы рта опустились, как у батюшки-царя, и сейчас он был особенно похож на него.
— Не измену ли затеял? — спросил царевич, вглядываясь в лицо Фёдора. — Куда задумал убечь? Али изменнические единомышленники у тебя завелись?
— Ты за что велел людей в костёр кидать и на огне жечь? — вместо ответа спросил Фёдор.
— А ведомо ли тебе, что сии мужи хотели над царём злое умышление учинить?
— Что же, все новгородцы — злодеи?
— По делам своим восприяли зло. Не умея в своём доме распорядиться, желали великим городом управлять, мужи длиннобородые.
— А церкви пошто осквернили, чем виновата Святая София?! Или её тоже на правёж?
— Мудрён ты больно и сам не ведаешь, что говоришь.
Фёдор вспомнил слова аптекаря-иноземца. Он тогда не понял смысла сказанного им и сейчас спросил царевича:
— А кто посылал к аптекарям и спрашивал их, не могут ли они придумать такую мудрую составную жидкость, чтобы зажечь церкви?
Царевич посуровел лицом, гневно глянул на Фёдора.
— Ты, брательник, помалкивай об этом, лишнего на себя не бери.