ГЛАВА 15
НОВЫЕ КАЗНИ В МОСКВЕ
Передовой отряд, высланный из Пскова ранее остального царского войска, навёл на москвитян страх: ожидать ли добра от царя после новгородского погрома? Многие, однако, надеялись: «Царь вдосталь напился народной кровушки. Авось сменит гнев на милость». И хоть не лежала душа москвитян к царю, всяк вышел к нему с хлебом-солью. Над Москвой плыл густой торжественный колокольный звон. Царя встречали как победителя, встречали, как много лет назад, когда он возвращался в Москву после взятия Казани.
День стоял тёплый. Приближалась Пасха, но люди дрожали как будто от холода и низко-низко кланялись царю и его войску, словно под пулями. Только мальчишки бесстрашно усеяли крышу деревянной церковки. Им хоть бы что! Известное дело, дети. Увидели — впереди едет царь на буланом коне. Всё разглядели.
— Седло-то под царём с подушкой на бархате.
— Оправа-то золотая...
— А что это там голубое?
— Эмаль называется.
— Говорят, из Туретчины седло царю прислали.
— А ковёр под царём тоже из Туретчины?
— А на уздечке чеканка знатная...
И вдруг ребята услышали разговор стрельцов:
— Дай, Степан, твой самопал. Я из него этих малоумков на церковной крыше постреляю...
Мальчишек тотчас же точно ливнем смыло с крыши. Но один из них, постарше, красивый черноглазый отрок, спустился пониже к церковной пристройке и громко возгласил:
— Здорово, царь-батюшка!
От неожиданности царь нахмурился: он не сразу понял, откуда шёл голос. Дворецкий Лев Салтыков грубо спросил отрока:
— Кто велел тебе царю кричать? Пошто не сидишь дома благочинно?
Иоанн остановил коня и велел, чтобы отрока привели к нему. Но мальчишка отказался спуститься с крыши и стоял начеку, думая, видно, в случае опасности дать стрекача. Иоанн усмехнулся и подъехал к мальчугану сам.
— Ты кто будешь такой упёртый?
— Я Мишатка...
— Да родителя твоего как величают?
— Боярин Никита Романович Захарьин.
— Ишь ты! Здоров ли твой родитель?
— Слава те, Господи, выздоровел! Да матушка занемогла. За всю зиму не подымалась: врачи не велят.
Царь снова нахмурился. Он вспомнил, что супруга Никиты Романовича была дочерью казнённого им воеводы Александра Борисовича Горбатого-Суздальского. И такова уж была природа Иоанна, что к детям опальных бояр он питал тяжёлую нелюбовь. Ему легче было казнить их вместе с родителями, чем помнить об их существовании. Оттого-то меч его не щадил даже младенцев. Напоминание в эту торжественную минуту о дочери казнённого князя было некстати. Иоанн строго всмотрелся в лицо отрока. Подумал, что это, видимо, меньшой в семье Захарьиных и на боярина Микиту похож. Добро, что не на дочь «изменника». Царь не удержался, чтобы не кольнуть:
— А матка твоя знахарок, знать, призывает к себе?
Он смотрел на отрока, думая найти в его лице подтверждение своих слов. Но Мишатка каким-то чутьём понял недобрые чувства царя. Слышал он и о том, что царь не милует за ведовство да знахарство, и поспешил ответить:
— Не... В нашем дому знахарок не привечают...
Царь дал знак стременному. Тот подъехал к церковке, но Мишатка кубарем скатился вниз. После в народе много говорили, сколь милостиво беседовал царь с отроком. Это было добрым знаком и для Никиты Романовича. Утешил его и старший сын Фёдор, благополучно вернувшийся из похода. Никита Романович с гордостью рассказывал при случае, что сын его в Новгороде был «при государевом деле».
Вскоре, однако, люди убедились, что с новгородскими погромами не кончились кровавые смуты на Руси. Красный след потянулся из Новгорода в Москву, и тяжёлая участь постигла многих невинных людей. «Дело» новгородского владыки Пимена, вступившего якобы в связь с польским королём, стало для Иоанна удобным поводом для расправы над его единственным соперником на престол — прямым потомком Калиты, двоюродным братом царя Владимиром Старицким. Он давно и тщательно готовился к тому, чтобы убрать со своего пути «крамольного» брата. И вот итог — следствие о сношениях новгородского архиепископа Пимена и новгородских приказных людей с боярами Алексеем Басмановым и сыном его Фёдором, с казначеем Фуниковым, печатником Висковатовым, Семёном Яковлевым, с дьяком Василием Степановым, с Андреем Васильевым, с князем Афанасием Вяземским.
В чём же состояла «крамола»? Все названные лица хотели якобы сдать Новгород и Псков польскому королю, царя Ивана извести, а царём сделать князя Владимира Старицкого. Судя по всему, это «сыскное изменное дело» было шито белыми нитками. Не случайно Иоанн решил погубить даже своих любимцев — Алексея и Фёдора Басмановых и князя Афанасия Вяземского, чтобы придать крамольному сыску вид убедительности. Но если сыскное дело до нас не дошло, если и летописи не винят казнённых в измене — значит, «сыск» не удался.