Фёдору захотелось тотчас же уехать. С ним и прежде такое случалось. Стоило ему появиться среди людей, как с него слетала свойственная ему насмешливая беспечность, возникала хмурая приглядка к окружающему. Он плохо воспринимал то, что творилось, собственная мысль билась, словно в тенётах, и хотелось скорее оседлать коня.
Между тем лицо хозяйки при виде Фёдора враз смягчилось. Она спросила:
— Издалека, чай, прибыли? И чей же будете?
— Сын Никиты Романовича Захарьина.
— Пойдёмте, гостечка дорогой, в наши палаты! Пропуская гостя вперёд, она пошла за ним следом и, пока шли в столовую, всё смотрела на ящик в руках гостя.
Чувствуя её женское нетерпение, Фёдор вынул из ящика седло и положил его на скамью.
— Это от Никиты Романовича твоему хозяину.
Хозяйка даже руками всплеснула — так понравился ей подарок.
— Знатное седло... Ни у кого такого нет, — произнесла она, погладив рукой голубую эмаль и чеканный орнамент на золотой оправе.
С минуту она благоговейно молчала, затем сердито зыкнула на дворецкого, который робко заглянул в дверь, пропуская в столовую ароматы кухни.
— Чего уставился? Вели нести угощение.
Тем временем дом наполнился соблазнительным запахом блинцов на топлёном масле, расстегая с сомом и травяными приправами и ароматом колбасы, запечённой в луке. Для любителя поесть эти запахи были приятным искушением. Фёдор, ещё минуту назад собиравшийся уехать, теперь сидел с хозяйкой, отвечая на её вопросы.
— Эко оружие у тебя... Не видывала такого.
Хозяйка потрогала серебряную фигурную рукоятку оружия, погладила пальцами дорогие каменья, которыми она была отделана.
— Где добыл такое-то?
— В оружейной лавке.
— И сколько денег отдал?
— Много... — улыбнулся Фёдор.
— А в сумке у тебя что?
— Пороховница.
— Покажь и пороховницу.
«Ну ты, матушка, и дотошная», — подумал Фёдор, но пороховницу показал. Она была из блестящего перламутра в оправе. На дне пороховницы имелось углубление, напоминающее раковину.
Когда было подано угощение, разговорчивая хозяйка сникла. Она была охотница покушать.
Вилок в те времена не было. Ели руками. Фёдор то и дело вытирал руки вышитым полотенцем, удивляясь, как хозяйка обходится без него. Убранство столовой было неприхотливым — по старине. Добро да богатство напоказ не выставляли, опасаясь нашествия гостей незваных. Минуло иго татарское, но оставались набеги крымского хана, столь же внезапные, сколь и опустошительные. Оттого и не обзаводились дорогой утварью, а какая была прятали подалее.
Но для дорогого гостя хозяйка велела накрыть стол камчатой скатертью и поставить мальвазию, а к ней два серебряных кубка — гостю и себе. А ещё чаши с мёдом. Одно не понравилось Фёдору: хозяйка вела разговоры всё больше о пеньке да тёсе и, провожая гостя, не удержалась, дала наказ:
— Ты батюшке-то своему скажи: больно дёшевы и пенька, и тёс. И дёгтю ныне много накачали. Чем в Москве втридорога платить, купили бы у нас за полцены.
Фёдор обещал, но поспешил встать из-за стола, торопясь отделаться от старухи, которая становилась не в меру назойливой.
Вернувшись домой, он дал волю своим чувствам.
— Что хмуришься? — спросил Никита Романович, взглянув на вошедшего сына. — Али подарок мой не по нраву хозяину?
— Иван Васильевич в отъезде. Сама взяла подарок, хвалила.
— Что же ты не весел? Али худо приняла? Али хоромы у Шестовых тебе не понравились?
— Грех сказать так. Хозяйка была добра со мной. И хоромы у них важные. Да что с того? Мне в них не жить...
Никита Романович внимательно посмотрел на сына.
— Не зарекайся, Фёдор. Скажи лучше, чем тебе Марья Шестова не по нраву пришлась?
— Не по нраву — и всё...
— Пошто не захотел невесту повидать?
— Разговору о том не было. Да я видел её в окошке.
— А она тебя видела?
— Ну! Глазами так и ест... Волчица. И сколько смотрела — ни разу не усмехнулась. Глаза строгие, не девка, а матка...
— А ты, сын мой, ещё мало жил на свете. Строгие глаза — не гроза.
— Всё одно — жениться на девке Шестовых я не буду!
Никита Романович ничего не ответил, сказав себе самому: «Дай тесту перебродить на своих дрожжах!»
ГЛАВА 25
«ПОСЕЛИ В ДОМЕ ТВОЁМ ЧУЖОГО...»