Нет, ничем не оплошал родич Малюты. Так же скор он на исполнение кромешных дел царя, так же находчив в досужих беседах. Но в минуты, когда болит душа, Иоанну нужнее всех Борис Годунов. Кто умеет так послушать тебя, что вроде бы и не слушает? Кто поможет только одним молчанием собрать вместе разбросанные, растревоженные мысли? Страшен Иоанн, когда душа его, казалось, пребывавшая в горних высях, вдруг падает в пропасть... Один Борис умеет угадать эти опасные мгновения и удержать Иоанна на самом краю бездны. Не он ли, Борис, схватил его за руку, державшую посох, занесённый над головой сына? За то и казнил Иоанн боярина Кашина, что тот усомнился в искренности порыва Бориса.
И в этот час, когда царь решил отречься от власти, он надумал открыть перед Борисом душу, поговорить о грядущем...
Царёва мыльня находилась во дворце, но помещалась она в подклети. В неё вели мовные сени, или предбанник. По стенам шли простые лавки, но стол был накрыт красным сукном. На столе стояли ковши с распространёнными в то время сортами квасов: медовым, или сытой, малиновым, вишнёвым и другими. На лавках лежали рубахи, домашние кафтаны, штаны; на полу — сафьяновые туфли. Мыленка была менее просторной, но и здесь вдоль стен тянулись лавки, в углу находилась большая изразцовая печь с каменкой, называемой так за то, что была наполнена раскалёнными камнями. Когда на них плескали воду, мыльня окутывалась паром. Вверху был полок, где парились. Туда вели широкие ступени. Мыльня освещалась днём слюдяными оконцами, вечером — стенными светильниками. На лавках и возле них стояли вёдра и шайки, которые наполнялись водой из чанов, то горячей, то холодной — по необходимости. В медных лужёных тазах находился щёлок. Был и отдельный столик с многочисленными ящиками, наподобие раздувшихся карманов. Там хранились баночки с притираниями, пахучими мазями, как в турецкой бане. Но стоял в мыльне — русской бане — берёзовый дух, господствовавший над прочими ароматами. По лавкам и углам были набросаны душистые травы. Иногда их укладывали плотным слоем, накрывали полотном и на этом тюфяке из сена мылись.
К тому часу, как войти царю с Годуновым, спальники успели поддать пару. Царь любил мыться в хорошо нагретой бане, хотя париться не любил. Спальники помогли Иоанну разоблачиться и тотчас же вышли. Раздевшийся тем временем Борис повёл царя в мыльню. Взгляд Годунова был прикован к ногам царя. Они были полусогнуты в коленях, казались слабыми и слегка дрожали. Да и сухие стали, словно палки. После смерти царевича Иоанн заметно похудел, но как будто не видел этого. Ещё менее был он восприимчив к внешнему виду своего спутника: он не заметил его странного взгляда, который в прежнее время вызвал бы в нём подозрительность и гнев. Иоанн чувствовал заботу Бориса, мягкое прикосновение его женственных рук, и ему хотелось расслабиться, забыть своё горе, отбросить прочь все заботы.
Борис уложил царя на широкую скамью, покрытую травяной постелью, облил его тёплым яичным квасом и начал слегка втирать его в тело. Иоанн почувствовал приятное содрогание. Он отдыхал и набирался сил перед парной.
— Любы мне твои добрые руки, Бориска.
Когда оба легли на полок и мовщик поддал лёгкого пару, плеснув на камни водой, настоянной на травах, Борис, стараясь поспеть за царём, приговаривал, взбадривая самого себя, ибо не терпел париться:
— С гуся — вода, с царя-батюшки — худоба. Болести в подполье, а на тебе, государь, здоровье.
Иоанн кряхтел в ответ, посмеивался:
— Ты гляди, сам худобы не захвати!
Первым не выдержал удушливого пара Борис: чуть не кубарем скатился по широким ступеням, провожаемый гортанным, резким смехом Иоанна. Ему нравилось чувствовать свою крепость и силу перед Борисом, который был значительно моложе его. Впрочем, он недолго парился. Берёзовый веник показался ему нехорошим. Захотелось кваску, малинового, пожалуй.
А Борис уже угадал его охоту, принёс ковш с малиновым квасом.
— А ты, Борис, как поглядеть на тебя, статью не вышел. Ну да не беда... Девкам люб? Что молчишь? Люб али не люб?
— А зачем мне девки? У меня жёнка лихая...
Иоанн снова засмеялся, произнеся забористое словечко. Борис, избегавший таких разговоров, перевёл на другое:
— Недужные мысли в баньке смываются лучше, чем на молитве.
— Ты о каких недужных мыслях говоришь, Борис?