Устим вошёл, немного заплетаясь. Густые волосы всклокочены, на губах запеклась кровь: видно, искусал их во время наказания. Судя по виду, виниться не хотел.
— У-у, каторжный! Думал, от меня уйдёшь?
— А я, почитай, ни об чём не думал, боярыня! Говорят: «Дума за морями, а смерть за плечами».
— Умирать-то не рано ли собрался? У тебя дети, сын подрастает.
При мысли о детях лицо Устима омрачилось. Видно, в душе его была тревога за них. От Ксении не укрылась перемена в его лице.
— Выбирай ныне, о чём твоя забота: о детях либо как лучше Битяговскому услужить?
— Что ему моя служба! У него чутьё, яко у той собаки: на три аршина под землёй унюхает.
— Какого добра ждёшь от него?
— А никакого! Либо зла дождёшься...
— Какое зло затеял Битяговский?
— Про то я не ведаю.
Помолчав немного, Устим добавил:
— Думки у меня такие, как бы угличскому царевичу зла какого не приключилось.
Этот разговор Ксения передала Фёдору. Видя, что он не принял всерьёз её слов, добавила:
— Ворон старый не каркнет даром. Ежели Годунов велит погубить угличского царевича, нас он тоже не помилует.
— Царевич, чай, в Угличе-то при матери живёт да при дядьях его Нагих, — возразил Фёдор. — Надзор за ним строгий.
— Или думаешь, Битяговский не учинил за ним свой надзор? Чай, каждый шаг его стерегут. Там и Данила Битяговский, и Никитка Качалов. Сделают смуту. Смутьяны они и есть смутьяны. А при смуте и царевича недолго погубить. Ныне многие беду чуют. Сколь знамений люди видели на небе!
Фёдор и сам чувствовал: в воздухе носилось что-то недоброе. Многие понимали, что болезненный Фёдор долго не протянет. Романов с прискорбием видел угасание сил у царственного родича, замечал и обстоятельную настойчивость, с какой Годунов окружил себя льстецами и угодниками. Сам патриарх Иов во всём услуживает ему. Когда Иов был ещё в Ростовской епархии, Годунов облагодетельствовал его. Знал он, что учинится патриаршество в России, а в патриархи по его совету выберут Иова. Так оно и случилось. И ныне царь души не чает в этом боголюбивом, твёрдом в вере, смиренном человеке. А Иов во всём потакает Годунову, оттого и наложил запрет на упоминание имени царевича в ектеньях, как того хотел Годунов. Не к добру это. Ксения права. Погубит Годунов царевича по своему злому упорству.
Ему припомнился один рассказ, которому он прежде не придавал значения, ибо всегда относился с недоверием к случаям волхвования. А тут речь шла именно об этом. В Москве жила волхвовательница Варвара. Она предрекла Годунову царствование. «Только царствовать ты будешь недолго, — добавила она, — всего семь лет». Годунов же, как свидетельствует о том автор «Сказания о царстве царя Фёдора Иоанновича», воскликнул радостно: «Хотя бы семь дней, лишь бы имя на себя царское положить и желание своё совершить!» Фёдор не сомневался в достоверности самого факта гадания, но было бы легковерием думать, что оно сбудется. Годунов поверил ему. Не подтолкнёт ли его эта вера к новому злодеянию?
Тревога Ксении передалась и Фёдору. Погубив царевича, Годунов начнёт убирать со своего пути всё, что покажется ему помехой. Он не посмеет тронуть Романовых при жизни царя. А после его смерти? Фёдору стало страшно. Или он не в ответе за весь Романовский род?
Фёдор привык побеждать страх, идя навстречу опасности. Он не спал ночь, обдумывая решение. А утро изменило все его планы: Годунов с царём и всей царской свитой выехал на богомолье в Троице-Сергиеву лавру.
Стоял жаркий май. В комнате было душно. Кто-то причитал навзрыд:
— И что же это учинилось с тобой, дитятко-царевич!
Фёдор в тревоге поднялся на постели. Тотчас же раздался чей-то резкий голос:
— Подымайся, колода пьяная! Слышь, государя нашего не стало!
Фёдор прислушался. В доме была тишина. Он попытался встать, но тут же повалился на ложе. Позвал:
— Кто там есть? Эй, кто там есть?
Вошла Ксения. Лицо у неё было заплаканное.
— Ксения, что там кричат? Какого государя не стало? Что с Фёдором?
Ксения села рядом, взяла мужа за руку.