— Не о том твоя тревога... Царевича Димитрия нет. Зарезали.
Он выдернул руку, словно она была в том виновата, опустил голову. Ксения почувствовала, что он не в себе, помогла ему снова лечь.
— Что уж теперь? Царевича не вернуть. Ты сам-то больно не горюй, береги себя!
Фёдор закрыл лицо руками.
— Кто убил?
— Дьяки... С сыном мамки царевича Осипом Волоховым.
— Поди, Ксения. Не теперь...
Но через некоторое время он позвал её:
— Расскажи всё как есть.
— Мамка Василиса вывела царевича во двор и передала его своему сыну Осипу. Тот повёл его дальше, наклонился к нему, спросил: «Это у тебя, государь, новое ожерельице?» Царевич вытянул шейку, ответил: «Нет, старое». Осип вонзил ему в шейку нож, царевич упал, Осип кинулся бежать от страха. Тут подошёл Данила Битяговский с Никиткой Качаловым, они перерезали царевичу горло.
— Когда это случилось?
— В субботу, в шестом часу.
Фёдор закрыл глаза.
— Ступай, я побуду один.
Ему вспомнился вдруг случай, когда царица Марья Нагая показала ему пелену, на которой она вышила изображение Сергия Радонежского. Рядом бегал царевич, живой, резвый мальчик. Ему было годика три. Фёдора поразило тогда сходство святого Сергия на пелене с ликом царевича, особенно в верхней части лица: резкий прочерк бровей и характерный, упорно-внимательный взгляд. Видимо, мать, может быть бессознательно, запечатлела на пелене это почудившееся ей сходство своего ребёнка со святым, которому она поклонялась в сердце своём. Потом припомнились ему слова Богдана Бельского. Назначенный царевичу в дядьки ещё при Иоанне, Богдан искренне привязался к ребёнку. «Из него вырастет великий государь. Ум у него острый, а характером царевича Ивана напоминает», — сказал он.
Ксения вскоре вернулась, сидела тихонько у изголовья мужа, прислушиваясь к его шёпоту. Так прошла ночь. Под утро он вдруг закричал. Она склонилась к нему, потрогала губами лоб. Он открыл глаза.
— Во сне ты так страшно кричал.
— То не я кричал. То тоска моя смертная кричала во мне.
Она поняла слова его по-своему, сказала:
— Ну да авось Бог милостив.
— Поди, Ксения, и пошли ко мне лекаря, чтобы выгнал из меня болезнь. Мне надобно скорее выздороветь. Я... — Он смолк, не договорив.
А через день случилось то, что вошло русские в летописи как продолжение великой трагедии.
Во время послеобеденного сна Фёдор проснулся от набата. Сидевшая возле его ложа старая мамка помогла ему одеться и вывела на крыльцо. Со двора донёсся крик:
— Москва горит!
Со стороны Занеглимья тянуло дымом. На подворье высыпала челядь. Конюх подошёл к Фёдору, спросил, не отвести ли лошадей ближе к реке. Фёдор велел ему сначала подняться на башню и посмотреть, что делается на Москве. Вскоре раздался его голос:
— Горит! Мгла над Москвой насевается!
— Да где горит-то? — тревожно и громко прокричало враз несколько голосов.
— Арбат горит. Да ещё Никитская и Тверская. Огонь на Замоскворечье идёт!
— Труба занялась! — подсказал отрок, поднявшийся с отцом на башню.
Набат усилился. Звонили со стороны Мясницкой, в церкви Святого Флора. Молено было различить тонкий звон колоколов церкви Святого Василия на Покровке.
Фёдор спросил, где Ксения, ответили, что уехала в село Преображенское: там собирались косить. Фёдор велел приказчику послать мужиков к Варварке, вдоль которой раскинулось родовое поместье Романовых. Надо было рыть канавы и держать наготове багры да топоры с лопатами, чтобы остановить огонь, ежели начнёт приближаться к Варварке. Челядь извлекала из сундуков своё добро и переносила его в погреба.
Между тем мгла в воздухе понемногу рассеивалась, и суета на подворье стала стихать. В город послали разведывателей — узнать, что там делается. Вернувшиеся сообщили, что погорело всё в Белом городе и на Арбате. Огонь остановился возле церквей Святого Флора и Святого Василия. Люди крестились, благодарили Бога, что лихо миновало их.
— По-мучительски задумано. Запалили в самую жару, когда многие люди спали после обеда. Так и сгорели во сне.
— Злодеи не побоялись Бога.
— То кара нам, что отдали в руки злодеев своего государя.
— Пришельцы сказывают, что Москву подожгли люди Годунова.
— Что ты, что ты! Годунов — родич нашего милостивого царя Фёдора.
— Родич-то он родич, да двусмыслен, аки змий...
— Да пошто он станет Москву жечь? Чай, и его подворье может сгореть.
— То же и пришельцы сказывали: мол, Годунов велел пожечь Москву, дабы люди не горевали об царевиче.