Белозёров резко остановился и повернулся к Мохову:
— Тихон, а ты не знаешь, что случилось?
— Вася, ты бы язык за зубами держал, глядишь, и не вызывали бы к начальству, — серьёзным тоном произнёс Мохов.
— Думаешь, это из‑за вчерашнего разговора с судебным следователем? — спросил Василий.
— Ага. Больше ты нигде замечен не был, — усмехнулся Тихон.
Белозёров вздохнул и направился в кабинет к начальнику сыска.
Постучав в дверь, Белозёров дождался разрешения и вошёл в кабинет.
— Вызывали, ваше высокоблагородие? — спросил спокойным голосом Василий, хотя внутри всё сжималось.
— Вызывал, Василий. Присаживайся пока, — Воронов показал на стул возле стола. — Сейчас Фёдор Емельянович подойдёт, и поговорим.
Белозёров присел на стул, выпрямил спину и положил ладони на колени, чтобы легкая дрожь в пальцах не выдала его волнения.
'Что делать, если выгонят? Тут я хотя бы знаю, что надо делать… А там, на улице, кому я нужен? В этом времени я вообще чужой. Знакомых здесь нет. Я даже понятия не имею, как тут работу ищут. Попробовать пойти в грузчики на пристань? Но там и своих работяг хватает.
А ведь я даже не могу честно сказать, что умею. Начну объяснять, так они сами же меня в психбольницу и сдадут. А то, что я пытаюсь сам применять, для них это случайная догадка. Вот и выходит, что мои знания здесь, моя же слабость. Я вижу то, чего другие не замечают, но не могу толком объяснить, как я это понял. Буду сидеть молча. Послушаю, что скажут. Оправдываться раньше времени, нет смысла. Может проблема не в судебном следователе? В любом случае, если это мой последний день здесь, так хоть уйду с достоинством'.
Белозёров огляделся. Большой сейф у стены, стопка документов на столе Воронова, которые он сейчас подписывал. Всё было чужим, и в тоже время своим. Знакомым. Василий Игнатьевич вдруг почувствовал, что не хочет отсюда уходить. Это место стало единственным в чужом времени, где он хоть что-то понимал.
В коридоре послышались шаги. Дверь открылась без стука, и в кабинет вошёл Фёдор Емельянович.
— Доброе утро, Василий, — поздоровался он с порога и, подойдя к столу, сел напротив.
— Ну что, Фёдор Емельянович, рассказывай. Твой протеже, тебе и говорить, — Воронов отложил в сторону документы и посмотрел на Белозёрова.
В это мгновение Василий Игнатьевич понял, что бы они ни сказали, спорить бесполезно, как и оправдываться.
— Василий, — начал серьёзным тоном Румянцев, — не знаю как… — он прервался и быстро глянул на Воронова, — да что тут говорить, никто не знает как, но ты вчера при осмотре трупа сделал абсолютно верные выводы. Как итог, преступник схвачен. Вчера Аристарх Платонович провёл допрос, и задержанный признал свою вину под гнётом неоспоримых доказательств. Сейчас он в тюрьме. Его ждёт суд и каторга.
Румянцев замолчал, продолжая в упор смотреть на Василия.
Белозёров молчал, пока не понимая, зачем его вызвали. Похвалить? Или наказать?
— Фёдор Емельянович, ты не допрос ведёшь, в конце концов. Не томи уже. Видишь, наш стажёр и так весь на нервах. А ты ещё больше страху нагоняешь, — усмехнувшись, произнёс Воронов.
— Иван Макарович, как могу. Сам же приказал разговор вести, — ответил Румянцев, посмотрев на своего начальника.
— Ладно, — махнул рукой Воронов. — Василий, ты удивил не только нас и всё отделение сыска, но и Аристарха Платоновича. Он вчера приходил ко мне и просил за тебя.
Белозёров удивлённо посмотрел на Воронова.
— Не смотри так, я сам удивился, как, впрочем, и Фёдор Емельянович, когда я ему всё рассказал, — Воронов стал серьёзным. — Теперь будешь ездить на каждое дело. И днём, и ночью. Ночью за тобой будет городовой приезжать или дежурный сыщик. Так что будь готов.
Белозёров кивнул, стараясь сдержать охватившую его радость.
— Это не всё, — продолжил Воронов. — Проявишь себя, Рябинин тебе выбьет сверхштатное содержание и казённую комнату, чтобы ты не думал о хлебе насущном, а занимался работой. У нас нет такой возможности, но у судебного следователя есть.
Василий Игнатьевич не сдержался и улыбнулся.
— Рано радуешься, Василий, — строгим голосом вставил Румянцев. — Не оправдаешь доверия, будешь у меня всю оставшуюся жизнь в стажёрах ходить.
— Так точно, ваше благородие, Фёдор Емельянович, — продолжая улыбаться, ответил Белозёров.
На столе Воронова зазвонил телефон.
— Слушаю, — взяв трубку, ответил Воронов.
Выслушав говорившего на том конце провода, Иван Макарович произнёс:
— Хорошо, Аркадий Ильич, ждите.
Повесив трубку, он посмотрел на Румянцева: