В чудесном расположении духа композитор направился к себе, чтобы, пропустив стаканчик припрятанного для такого случая Шато-Марго, растянуться на графском диванчике, беспрепятственно предаваться мечтаниям одновременно эгоистическим и возвышенным.
Перешагнувший первое десятилетие XIX век жаждал новых великих имен, ярких событий и умопомрачительных представлений не только в деле войны и мира, но и в блистательной сфере искусства.
Кто из ныне живущих композиторов мог похвастать чем-нибудь отдаленно напоминавшим его «Новую Трою»? Даже могучий Бетховен с его угасающим гением не был способен ни на что подобное! Пробил заветный час Лесюэра, поднимающий его над учителями и гениями, потому что всесильная Фортуна даровала ключи к мировой славе. Франция, наконец, вернет себе вполне заслуженное звание законодателя современной музыки. Но этот триумф будет навеки связан исключительно с его именем.
Погруженный в сладостные грезы Лесюэр решительно распахнул дверь и влетел в свою комнату, но в место обычной обстановки очутился в огромном зале, устроенном под высокими сводами древнего собора.
Развешенные по стенам факелы яростно лизали выцветшие от времени фрески, а в это время тысяча зажженных свечей кружилась в вышине купола, ничем не намекая на присутствие люстры или какого-нибудь чудесного устройства.
На сцене, в шитом драгоценными камнями и золотыми дукатами кафтанообразном парчовом платье, пронзительным сопрано выводил арию Фортуны кастрат Тарквинио.
«Неужели сила моего гения столь велика, что действительностью становится сама фантазия и моему взору дано проникнуть в будущее? - восхищению Лесюэра не было предела. - Утверждал же Парацельс, что чудеса можно творить силою одного воображения!»
Вместо рассаженных по рядам зрителей за действием пристально следили выписанные на стенах образы ангелов и лики святых, которые то ли благодаря причудливой игре светотени, то ли под воздействием пламенных языков, оживали, наполняя своды голосами неземных наречий.
Тем временем синьор Тарквинио, в сияющем золотом парике, ужасающе возвысив голос до предельного звучания, повернулся к композитору и, угрожая взорвать его барабанные перепонки, запел текст, совсем не соответствующий либретто «Новой Трои».
«О, Боже!» - Лесюэр завопил и бросился из собора прочь, ломясь в ту же дверь, которую только что распахнул. Но ни прежних дворцовых стен с грозными часовыми, ни двух изящных маршей лестницы, ведущих мимо сдвоенных колонн, не было и в помине.
Белым саваном землю покрывали иглы снега и льда, которые безжалостно прокалывали видавшие виды, разбитые башмаки Лесюэра. Ежась от холода, композитор оглянулся, и зрелище поразило даже его взгляд, давно привыкший к следам побоищ и пожаров.
Раскиданные, вмерзшие в лед трупы обмотанных тряпками солдат, нагие насквозь промерзшие тела женщин, просто человеческие останки, принадлежавшие невесть кому, соседствовали с изглоданными остовами лошадей, разбитыми и сожженными обозами. Адово месиво густо заполняло окрестности, словно его разметал небрежною рукою прошедший по полю неведомый сеятель.
Вдалеке надсадной многоголосицей выли волки да небо заполнял жадный вороний грай. Ни одного человеческого стона, жалобы или крика… Ни единой живой души, словно над снежным полем раскинула крылья сама Смерть… Она не болтлива. Смерть ценит тишину… Ей нравится, как с непроглядных свинцовых небес густыми, невероятными хлопьями на землю тихо падает и падает бесконечный снег…
«Так вот, про каких коней он только что пел несчастной русской девочке, - подумал Лесюэр, немного стыдясь своего обмана. - Но где сейчас его Париж? Где Седан, где Булонь? Дом, милый дом, где он теперь? Не в этих ли бесконечных ледяных просторах, среди исковерканных трупов и намертво вмерзших в грязь следов алчности и мародерства? Неужели здесь, среди воплощенных образов греха ему суждено остаться навечно?..»
Тут странная, болезненно ищущая спасительного объяснения мысль пришла в голову Лесюэра. Несомненно, фантазия теперь перенесла его в Чистилище. В проклятое измерение, в царство теней, в которое современные умы попросту не желают верить, но где неприкаянные души безнадежно ищут того, чего для них уже не существует. Он без сомнения угодил туда, где сгинули души древних ахейцев и троянцев. В место, где одиноко прозябают и с честью павшие герои, и умершие в безвестности трусы. Столь ненавистный ногам Лесюэра речной лед всего-навсего означал замерзшую реку забвения, сумеречную Лету.