Композитору отчего-то припомнились слова приговоренного к смерти безвестного острослова, который на пожелание палача скорее исчезнуть с лица земли и кануть в Лету, смеясь, заметил, что после того, как Иисус Христос однажды превратил воду в вино, потеряться в реке забвения стало невозможно…
Серый, перемешанный с кровью, навозом и гарью речной лед подтверждал остроумное замечание, убеждая Лесюэра в том, что здесь нельзя забыться, зато невероятно легко докатиться до самого жерла адова …
Невероятная, запредельная стужа, грызла пальцы и давила кости, выворачивая нутро наизнанку так, что композитор, зажмурившись, мечтал любым способом прогнать проклятое видение, убеждая Фортуну, что он увидел достаточно для смертного, и больших страданий выдержать ему не под силу.
В тот миг, когда почти сумел убедить себя, что видение вот-вот оставит истерзанный рассудок, гулко ударил ружейный выстрел, и грудь разорвала тяжелая пуля.
Не веря происходящему, Лесюэр открыл глаза и, беспомощно взмахнув руками, стал медленно оседать в припорошенную снегом нагроможденную кучу мертвых тел. Он повалился навзничь, уже не ощущая ни мучавшего прежде холода, ни боли, только что терзавшей все части измученного тела.
Его существо медленно заполняло беспредельное отчаянье, бесконечно идущее неизвестно откуда, как этот невозможный в реальности, всепоглощающий, беспощадный русский снег…
Глава 27. Древо Познания
После своего нелепого пленения граф Федор Васильевич Ростопчин, еще месяц назад бывший всесильным московским генерал-губернатором и приближенным к императору вельможей, ныне находился в обличии владычицы цветов, цыганки Флоры. Его тяжелое забвение, вызванное то ли чрезмерным возбуждением от полета на аэростате, то ли следствием устроенного им пожара, а может быть, приключившегося в результате удара по голове смотрителем тюремного замка, проходило постепенно и мучительно.
Вначале Федор Васильевич с удивлением обнаружил, что он особа не женского пола, затем, что ни черта не знает и знать не желает по-цыгански, а вскоре ему и вовсе открылось, что он лицо не просто с дворянским, но даже с графским достоинством.
Вместе с приятными воспоминаниями приходило и тягостное осознание его столь незавидного нынешнего положения. Быть пленником печально и тягостно, но и в этом можно сохранить и достоинство, и честь. Однако ж, как он мог блюсти подобающий графу кодекс чести, когда ежедневно был принужден рядиться в пестрое бабье платье и отзываться на имя Флора? Это не просто унизительно, а даже омерзительно. Однако изменить положение вещей граф не мог. Другой одежды у него попросту не было, а все попытки ходить голышом заканчивались розгами вкупе с обливанием ледяной водой и насильственным облачением в пестрые цыганские тряпки.
То обстоятельство, что его содержали отдельно ото всех и в большой тайне, вселяло графу надежду. Хотя Ростопчин отлично понимал, что его появление перед Наполеоном придерживается до особых и уж наверняка мерзопакостных обстоятельств, но раз факт его пленения французами не афишируется, то у него все еще сохраняется шанс выпутаться из создавшейся щекотливой ситуации без ущерба для репутации.
Федор Васильевич часами натаптывал пол своей низенькой темницы, пытаясь разглядеть через узкие щели, где он находится. Но сколь не вглядывался граф в свои микроскопические оконца, понять больше того, что тюрьма расположилась среди увядающего осеннего сада, не представлялось возможным.
«Ужели злодеи вывезли меня из Москвы? Она-то, страдалица, вся с Божьей помощью погорела!..»
То и дело восклицал в сердцах Федор Васильевич, гадая, где бы он мог оказаться.
Устав искать сходства между тюремными окрестностями с известными ему садами и парками, Ростопчин принимался за сочинение новых афишек и воззваний к московскому народонаселению, благоразумно полагая, что такие вещи должны составляться в большом количестве и в прок.
Генерал-губернатор дотошно перечислял преступления французов и тут же придумывал изощренные способы сопровождения их на тот свет, перемежал соблазнительные картины прежней сытой и спокойной жизни с радостью не только созерцать зрелища грядущих бедствий неприятеля, но и активно в них участвовать. Но в самых сладостных мечтах, Ростопчину, конечно же, представлялась картина его триумфального возвращения в Москву на белом коне, а чтобы за ним, непременно закованная в колодки, тянулась длинная вереница из французских генералов и маршалов, желательно с самим Бонапартом во главе!