Построивший рядом с башней здание Арсенала император Петр Алексеевич, повелел изменить прежнее имя на более благозвучное, а всякого, именующего башню «собакой», для вразумления бить плетьми, а то и клеймить.
Ни о чем этом московский генерал-губернатор, конечно же, не знал, как и не догадывался о той незавидной, поистине собачьей участи, которая его, к несчастью, постигла. Он беспробудно спал в своем деревянном ящике, и невероятные видения посещали его, ни живого, ни мертвого, положенного глубоко под землю, но не погребенного…
Ему снилась басня Эзопа про царя лягушек, которого неразумные твари выпрашивали для себя у Юпитера. Когда громовержец низошел до их жалоб, то пожаловал их гнилым пнем, разумно полагая, что в нем найдется все необходимое как для безмятежного существования, так и для благодарного почитания.
Однако вскоре лягушки стали не просто роптать на своего удобного царя, беспрестанно насмехаясь над трухлявым пнем, но с остервенением принялись злословить самого Юпитера, именуя его не иначе, как «отцом колод и породителем коряг». Вскоре среди лягушек завелись особые предводители - жабы, которые даже вывели закон, утверждающий о том, что каков царь, таков и пославший его Бог. А раз божество стало ни к чему не пригодно, надобно призвать его на жабий суд и решать судьбу по их жабьему разумению.
Когда до всемогущего олимпийца дошли их богохульные разглагольствования, Юпитер, не долго думая, отправил к ним нового владыку - питавшегося лягушками Змея… И что за чудо? Сквозь бесконечные стенания смерти и непроглядный ужас жизни, в одночасье постигшие лягушек, громовержец услышал вначале нестройные, а затем уверенно встающие над болотом гимны, прославляющие милостивого повелителя Змея, и восхваляющие божественную мудрость Юпитера!
Подобное откровение так взбудоражило пребывавшего в алхимическом забытье генерал-губернатора, что он вначале ощутил страшный зуд в носу, затем приоткрыл глаз, а после, каким-то совершенно невероятным образом сумел увидеть восседавшую на нем преогромную, отдающую зеленым отливом, муху, которую в просторечье отчего-то принято называть лягушкоедкой.
Удобно устроившись на носу, мерзкое насекомое пристально вглядывалось в восковое лицо Ростопчина и, с заговорщическим видом, потирало передние лапки.
- Думаешь, моя песенка спета? - зло прошипел Федор Васильевич, пытаясь сдуть назойливое насекомое со своего носа.
Бесплодных попыток согнать ее с насиженного места муха нисколько не испугалась. Ловя хриплое дыхание генерал-губернатора, она, ловко перебирая лапками, балансировала на краешке носа, а затем как ни в чем не бывало принялась натирать бока и разглаживать слюдяные крылышки.
«Вот же тварь свалилась мне на голову, вернее на нос…»
В сердцах выругался Федор Васильевич и, не в силах согнать муху рукой, что было силы приложился лбом о деревянную крышку своего гроба.
Что стало происходить после этого, генерал-губернатор так и не смог объяснить себе до конца дней, отведенных ему на этом свете Судьбой …
После сокрушающего удара о крышку, или же о днище гроба, Федор Васильевич на мгновение погрузился во мрак или, как в подобных случаях выражаются поэты, был восхищен тьмой.
О, да, это не в коей мере не была привычная для обморока пелена угасающего сознания! Напротив, его насквозь пронзало странное скользящее сияние, словно граф провалился в сияющую антрацитовыми изломами бесконечную штольню.
В ней Федор Васильевич стал явственно различать нарастающие звуки органа и даже успел подумать, не замыслил ли проклятый аббат Сюрюг пропеть над ним католический реквием.
Граф прислушался к трагическим звукам, и непонятно каким образом вдруг понял, что звучит секвенция «Dies irae» или «Страшный суд», написанная нищенствующим монахам в дни разгула Чумы.
В пугающем, но одновременно чарующем величии органа явственно различались слова о приближающемся дне гнева, предрекающем восхождение праведников к престолу Божию и низвержение грешников в геену огненную.
«Когда Судия воссядет, всё сокрытое станет явным, тогда никто не избегнет своей кары. Что скажу я, несчастный грешник, кого призову в защитники, покинутый всеми…»