- Там, на земле, как заклинание повторяют люди: «Ничто не вечно под луной». Оказывается, что и вечное сияние звезд не вечно…
Мария Ивановна попробовала улыбнуться, но слеза скользнула по ее щеке. Тогда, виновато посмотрев на возлюбленного, сказала тихо, словно присутствуя в доме скорби.
- Какая высокая трагедия…На земле люди назвали бы это горем…
- Теперь ты понимаешь, почему ангелы не всегда вырастают и становятся такими, как ожидают люди?
- Да, я поняла, что и ангел может плениться ложным светом, а его сердце очерстветь и ожесточиться настолько, что он погубит себя сам… - говорила Мария Ивановна, не обращая внимания на падающие слезы. - Я поняла, что восторг познания не отделим от сострадания всему, чего ты коснешься, пусть даже взглядом…
- Посмотри, любимая! - сказал кукольник. - Каждая пророненная тобой слезинка стала новой, только родившейся звездой! Такова цена слез, которые проронила душа человеческая!
Стремительные, пронзающие и проходящие сквозь свет, они достигли пределов, где сходятся вселенские равновесия, откуда невидимой силой, закручиваются спирали и прочерчиваются эллипсы галактик, поднимаются бушующие вихри и наступает безмолвие штилей.
- Сколько бы мы ни оглядывали вселенную, вокруг увидим то же, потому что достигли пределов. - Осмотревшись, сказал кукольник. - Теперь мы везде!
- Значит, здесь произнесено первое Слово?!
Мария Ивановна ощутила трепет, сменившийся необычайным воодушевлением и приливом сил. - Так это не просто край вселенной или ее центр. Здесь храм всего сущего, и мы сейчас у его алтаря!
- Любимая, вот мы и возвратились домой! Еще там, на земле, когда только задумывал кукольное представление по «Божественной комедии», стал видеть необыкновенные, вещие сны. А когда в моей жизни явилась ты, то все рассыпанные фрагменты моих снов сложились в одну дивную мозаику…
Кукольник взял избранницу за руки и, словно произнося клятву, стал говорить торжественно и страстно.
- Я видел Сад, полный цветов и плодоносящих деревьев, высоких пряных, пьянящих трав и уже созревшего, нависшего тяжелыми гроздьями винограда. Там в глубине Сада, был маленький, но такой уютный и родной, Дом, неподалеку от которого были развешены рыбацкие сети. Еще я слышал звуки плещущегося прибоя и радостные, счастливые голоса… О, как я понимаю этот сон сейчас!
Он заключил ее в объятия, целуя снова и снова.
- Я с наслаждением стану лепить кукол из глины и учить этому искусству детей, а когда, наигравшись, они задремлют в тени раскидистых олив, буду рыбачить в бескрайнем море, запросто ступая по воде!
- А я буду собирать виноград в плетенные из лозы корзины. Потом в огромной дубовой бочке истопчу гроздья босыми ногами, превращая в лучшее вино! Счастливая, ни капельки не устану, испеку вкуснейший, с хрустящей корочкой, хлеб. Я принесу его тебе вместе с молодым вином, прибежав по сияющей морской глади, распугивая голыми пятками сонных медуз!
- Любимая! Вот ушли наши былые сомнения, исчезли преграды, как дым развеялись границы. Неведомые прежде миры открылись, и непостижимые измерения стали подобны обычной дорожкой к нашему новому дому. Нам остается только ступить на нее и завершить путь туда, где все наполнено заботой и радостью.
- Где нас ожидают Счастье и Любовь!
Эпилог
В конце осени, в изрядный морозец, по заснеженным, еще не разобранным от пожарища московским улицам, неторопливым конным шагом ехали два офицера. Один, в легкой осенней шинели, то и дело поеживался от холода, тогда как его собеседник, одетый в соболью шубу и такого же меха шапку, напротив чувствовал себя чрезвычайно вольготно и вполне наслаждался ядреным русским холодом.
Первым офицером в шинели был никто иной, как начальник фельдъегерского корпуса, подполковник Николай Егорович Касторский. Его спутником в собольей шубе был мало кому известный Александр Христофорович Бенкендорф, ныне являющийся временным комендантом освобожденной Москвы.
Встречавшиеся на дороге мужичье безропотно сходило на обочину и ломало шапки. Некоторые, из самых рьяных, даже вставали на колени и провожали всадников долгими земными поклонами.
- Живо их, Александр Христофорович, взнуздали, - растирая замерзшие щеки, восхищенно заметил Касторский. - Еще неделю тому назад настоящая орда была! Мародеры, беженцы, погорельцы, любопытствующие дурни… Всяк со своим норовом в Москву лез! Теперь совсем другое дело! Одного не пойму, как удалось так быстро управиться?
- Чтобы добиться добродетели, всего-навсего достаточно не злоупотреблять милосердием. - Бенкендорф скривил губы, но, заметив недоумение в лице начальника фельдъегерского корпуса, утвердительно кивнул головой. - Право, больших усилий и не потребуется.