- Удивительная история, - заметил Бертье, промокая губы салфеткой. – Я знал, что это двойственный народ. Впрочем, сами русские охотно делят себя на рабов и рабовладельцев. Но, по-вашему, выходит, что и сама русская душа не человеческая вовсе. Она не то загадочный Сфинкс, не то двуликий Янус, или же попросту Химера…
- Присмотритесь к их нынешнему императору Александру, - живо отреагировал Мюрат на замечание начальника штаба. - Вы, любезный Луи, сможете убедиться, что у него не два, а четыре лица. На каждую сторону света. Поэтому когда он говорит, то его слова ровным счетом ничего не значат. Куда многозначительней его дьявольское молчание!
Выслушав замечания Мюрата, Лелорон д’Идевиль отметил по себя, что Неаполитанский король не так уж прост, и, во всяком случае, далеко не глуп.
- Прекрасный анекдот! - сказал Наполеон, заканчивая обед. - Позвольте, рассказать свой, не менее любопытный. Старики утверждали, что свое имя Корсика получила в честь острия. А было ли оно окончанием ножа или вершиной гор, они и сами не знали. Впрочем, сосланный на Корсику философ Сенека, утверждал, что корсиканцы чтят всего четыре закона: месть, грабеж, клевету и отрицание богов. Я думаю, что именно таких корсиканских правил нам следует придерживаться в отношении русских. Для бесхитростного двуличия варваров это послужит не только признаком настоящей силы. Так мы представим свидетельство подлинности нашей власти, явим неоспоримое доказательство безусловного превосходства.
Глава 7. Гений и злодейство
После отъезда Брокера тюремный смотритель впал в обычное для последнего времени состояние душевной тоски, помноженное на полный упадок сил. Он повалился в постель, набросил на лицо мокрое полотенце, надеясь, что необходимость выполнять распоряжение Ростопчина незамедлительно прогонит меланхолию и придаст бодрости телу.
Модест Аполлонович пролежал не менее получаса, но легче ему не становилось. Бодрость и решительность не приходили, как и не прояснялись для его судьбы последствия исполнения приказа генерал-губернатора.
Ему то чудилось, как выпущенные на волю арестанты сажают его в колодки и выдают французам. Он живописал в своем воображении, что бывшие острожники путают его с Наполеоном и сжигают прямо в тюремном дворе, как чучело Масленицы. Но в самой ужасной фантазии Модест Аполлонович представлял, что казаки отрубают его голову и на серебряном подносе вручают императору Александру, выдавая трофей за башку Наполеона Бонапарта! Государь по-отечески расцеловывает губителей, величает их избавителями от супостатов и жалует каждому по тысячи червонцев. Караул салютует, придворные преклоняют колени, народ ликует и во все горло дерет «Гром победы, раздавайся!». А оставленную на подносе голову безвинно пострадавшего тюремного смотрителя расклевывают вороны…
- Изот! - Иванов позвал надзирателя жалобно, почти плача. – Изотка, в боку икотка, где ты шляешься?
- Здеся, благодетель! – отозвался надзиратель, просовывая голову в каземат.
- Беда, братец, беда! – хныкал Модест Аполлонович. – Оглоеды проспали Москву, а меня хотят всероссийским Геростратом назначить! Теперь у них во всем случившемся не генерал-губернатор, не начальник полиции, а тюремный смотритель виноват станет.
Надзиратель обнял голову плачущего Иванова и, успокаивая как ребенка, ласково сказал:
- Все знаю-с. Самолично подслушивал-с. Только и у нас на них какая никакая, а хитрость сыщется…
- Разве можно что поделать? – не унимался Модест Аполлонович. – Разве что самому тюрьму с татями запалить?
- Э нет, негоже-с! Приказ, будьте милостивы, соизвольте исполнять! Иначе за государственную измену законопатят в Шлиссельбург! Приказ дело святое-с…
- А где приказ? – вспылил Модест Аполлонович и начал демонстративно шарить по кровати. – Где бумага с гербом и генерал-губернаторской визою? Нету-с! Они, видите ли, рук чернилами пачкать не хотят! А мне потом на допросах доказывай, что было сказано, что со страху померещилось, а что напортачено с обычной русской дури!
- Знамо дело, свою голову начальство в петлю совать не будет-с, - кивнул Перемягин. – Только и мы не за понюх табаку были зачаты! Не пальцем, так сказать, деланы-с!