- Сам! Сие придумал и воплотил исключительно сам, но из возникшего в моей душе чувства глубочайшего почтения и сердечной преданности к вашему гению.
Корбелецкий подобострастно посмотрел в глаза Наполеона и отвесил земной поклон.
- А странного в моем подношении ничего нет. Из-за всего выше сказанного народец бумажкам не доверяет. А за медную копеечку и отнесет, и принесет, и молитву прочитает, и вприсядку спляшет.
- Сколько же в обозе денег? – возбужденно спросил генерал-интендант, сообразив о настоящей ценности медной казны для расчетов с местным населением. Он еще раньше заметил, что население на оккупированных территориях неохотно торгует на бумажные деньги, предпочитая естественный обмен. Теперь с прояснением истории о фальшивых ассигнациях, значимость подлинных монет для налаживания торговли с москвичами становилась невероятно высокой.
- Этого никто не знает, - философски отметил Корбелецкий. – Может, полмиллиона рублей, а может триста тысяч. Впрочем, если посчитать, так и со ста тысяч не удивлюсь.
- Как такое может быть? – плохо скрывая возмущение, спросил Дарю. – Вы, насколько я понимаю, чиновник министерства финансов. К тому же присланный из Петербурга со специальным поручением. Как же вам не знать обо всей сумме?
- Знать, не знать… Вы бы еще как девица на ромашке погадали! – Корбелецкий в ответ нагло усмехнулся генерал-интенданту и, смиренно улыбаясь Наполеону, почти пропел:
- Не знают ваши генералы матушки России! Кто в казне считает деньги, когда власти из Москвы дают стрекоча. Золотишко, серебро и чистые ассигнации, понятное дело, прибрали кто надо. Кому по чину положено. Медяки приказали солдатам по мешкам лопатами ссыпать, да на телеги грузить. Чтобы я их в Калугу вывез. Сколько таких мешков солдатики припрятали и куда? В России без присмотра и догляда даже святые крадут, а тут солдатня да не поживится?!
Корбелецкий торжествующе посмотрел на опешивших французских генералов и добавил.
- После выехал я с обозом. Что же? Отступает полк - хвать с телеги мешок, идет подвода - деньги льются словно ода. У шельмецов словно нюх на монету! А мне под суд и в крепость за растрату казны? Увольте! Вот я и поворотил свой медный обоз на встречу своему избавителю. Пусть, думаю, лучше Бонапарту достанутся. Ваше величество сможет и оценить, и по достоинству вознаградить мое рвение! Сколько же теперь, после грабежа поляков, в обозе денег найдется, про то и предположения строить чистое безрассудство…
Корбелецкому показалось, что император его вовсе не слушает, а размышляет о чем-то своем. И точно, не дав чиновнику договорить, Наполеон прервал его на полуслове:
- Вы утверждаете, что власти спешно покинули город?
- Все до одного! – полагая, что известие порадует императора, Корбелецкий отрапортовал нарочито торжественно и громко. – Сами сбежали, и почти все население силком из города выслали. Вчера московский полицмейстер Адам Фомич Брокер со своими архаровцами сновал по городу как угорелый и обещал всех не отбывших из города через три часа после его визита собственноручно вешать на воротах! Говорят, что не только обещал! Как после такого Москве не опустеть?!
- Стало быть, Москва пуста… - растерянно произнес Наполеон. – Город сдавать некому…
Корбелецкий в ответ глупо улыбнулся и, недоуменно посматривая на опешивших французских генералов, одобрительно подхватил:
- Пустая стоит, как матрешка! Но воссядет император в кремль, так и заполнится почище любой Трои! Облагодетельствует своим вниманием, так и народа стянется, что иным Помпеям не снилось!
Глава 9. Злоключения полицмейстера
Жарким сентябрьским полуднем по старой калужской дороге из Москвы выехали два всадника. Первый, в генеральском мундире с сияющим шитьем по воротнику и обшлагам, эполетами, стекавшими на плечи золотыми жгутиками, и двухугольной шляпе с белым плюмажем был не кем иным как Федором Васильевичем Ростопчиным, московским генерал-губернатором.
Сопровождавшим его всадником был полицмейстер Адам Фомич Брокер, нарочито предпочитавший форменной одежде придуманный им черный мундир, украшенный разве что стилизованной под рыцарское облачение накидкой с капюшоном, так красиво развивавшейся по ветру. Свой мрачноватый внешний вид, напоминающий не то средневекового инквизитора, не то палача, Адам Фомич объяснял той причиной, что он «всего лишь генерал-губернаторская тень, которая не должна иметь иного украшения, кроме покрова тьмы».
Проехав через деревянный Николаевский мост, всадники остановились и, словно прощаясь с Москвой, последний раз посмотрели на открывавшийся им вид погруженного в забытье города. Ростопчин с наслаждением и даже с каким-то животным азартом вдыхал зрелые, терпкие запахи бабьего лета, такие пьянящие и земные, отчего задуманное им казалось не реальным планом, а яростною апокалипсическою грезою.