Ростопчин вновь благоговейно посмотрел на тишайшую сонную Москву и вдохновенно произнес:
- Такое дело всего за день провернули, подумать страшно! Рассуди, Адам Фомич, на что мы бы сподобились, доверь мне государь армию лишь на месяц!
- Духу французского не стало бы в две недели! – немедля выпалил Брокер. – А еще через две русские солдаты и казаки уже разбивали свои биваки на Елисейских полях!
- Все верно, оттого и обидно до слез! Прояви государь волю, назначив главнокомандующим меня, не пришлось бы сейчас жечь нашу священную столицу как Содом и Гоморру! – воскликнул Ростопчин и указал перстом на Москву. – Крепко запомни об этом, Адам Фомич! Для потомков, для тех, кто никогда не увидит прежней Москвы. Потому что как Бог сотворил мир за неделю, так и я за этот же срок погружу Москву в семь кругов земного ада!
Покинув Москву, всадники разделились: Ростопчин направился в свое имение Вороново, где в совершенной государственной тайне готовилось секретное оружие против Наполеона.
Хотя затея механика Франца Леппиха с построением воздушного флота провалилась, а курирующий проект граф Аракчеев называл немца мошенником и даже намеревался поставить его в палки, Федор Васильевич верил, что в его плане сгодится и опытный образец, который ранее был благополучно испытан и предназначался для празднества в честь основания Москвы.
Проводив взглядом стремительно удалявшегося генерал-губернатора, Брокер решительно свернул с широкой старой калужской дороги на узкую лесную тропинку. Полицмейстер хотел лично удостовериться, все ли готово к скорому делу, а поэтому собирался еще раз объехать скрывавшиеся в лесу отряды «новых московских кромешников».
Впрочем, Брокер не разделял ни любви, ни привязанности Ростопчина к обществу любителей русского слова известного радетеля старины Шишкова, предпочитая называть свои вооруженные группы на французский манер – partie, или партизанами.
День был по-сентябрьски чудесен: сквозь щедрую, пеструю занавесь еще не опавших листьев играли солнечные лучи, а под мерными шагами коня слышался легкий шелест пожухлой травы да негромкий хруст сбитых ветром сухих веток.
Полицмейстер ехал не торопясь, с удовольствием нежась под осенним солнцем и услаждаясь витавшим духом прелой листвы. В эти мгновения Адам Фомич также с неизъяснимым упоением представлял растерявшегося возле пустой Москвы Наполеона, но еще большим наслаждением воображал, как теперь носятся по пустому городу императорские эмиссары, поспешно набирая московских бояр и государевых представителей из оставшихся сторожить господское имущество холопов и дезертиров.
«Вот бы посмотреть на лицо Бонапарта, когда перед ним предстанут эти саврасы без узды! Неужели так низко падет, что и у них согласиться Москву принять? Как после таких выкрутасов солдатам в глаза смотреть сможет? - Понимая всю абсурдность событий, не без злорадства представлял их в мечтах начальник московской полиции. – Или все же проявит характер и повесит парочку подхалимов на весь свет выставляющих его идиотом?!»
За приятными размышлениями Адам Фомич не заметил, как выехал на довольно широкую проселочную дорогу, и что самое странное, не известную ему ранее.
«Что еще за штука? Как же я мог не знать этой дороги раньше? – искренне удивился начальник полиции, загодя облазивший Московские окрестности вдоль и поперек. - По такому пути не то что артиллерию, армию скрытно доставить можно! Не мешало бы посмотреть, куда она приведет!»
Сначала дорога была божеская, и Брокер поехал рысью, но дальше, развороченная отступающими обозами, дорога пошла гулять, да так сильно, что сначала пришлось перейти на трусцу, а затем и вовсе пойти шагом.
«Какой Мамай здесь ордою прошелся?» - начальник полиции свирепел еще и оттого, что совершенно не узнавал местности, хотя проскакал уже пару часов.
Неожиданно ему послышались странные, поглощенные лесом оркестровые звуки. Вначале даже показалось, что слышит марш лейб-гвардии Гусарского полка, но отчего-то вместо бравурных труб пронзительную партию вдруг завела скрипка, вслед ей заныли гитары, затем задрожали, залязгали медными погремушками бубны. Словом повеяло знакомым московским Разгуляем, с бражничеством, пьяным куражом и цыганами.
«Вот же черт, никак гусары свадьбу затеяли? - мелькнуло в голове у Брокера, и тут же его мысль обрела форму, подталкивая к решительным действиям. – Гусары чертяки отчаянные… Вот я этих сукиных детей сейчас заарестую, а потом условие поставлю: или докладываю об их мерзкой выходке начальству, со всеми вытекающими последствиями, или они под видом цыган проникают в Москву, находят первого попавшегося французского генерала, и пока неразбериха – волокут его ко мне, взамен получая полнейшую индульгенцию. Затем я мчусь в Вороново, но уже не один, а с бесценным трофеем для Федора Васильевича! Тогда он перед государем не то что Кутузову, а всей армии нос натянет! Кто посмеет шутить над Ростопчиным, называть сумасшедшим Федькой? Без армии генерала добыл, а их разом в дураках оставил!»