Алексей Второй, как шутя, но с глубочайшим почтением именовали его близкие, был известен не только пристрастием к натурфилософии, отчего на должности министра просвещения покровительствовал обществу испытателей природы, но и своим участием в открытии Царскосельского лицея, ужесточением цензуры и крайней приверженности провиденциализму. Отличительной чертой характера Алексея Кирилловича было причисление себя к особе царских кровей, а вследствие этого - непомерная гордыня. Но именно благодаря тщеславию Алексея Второго усадебный дом на Гороховом поле превратился в прекраснейший дворец с великолепным необозримым садом и разбросанными по нему многочисленными прудами.
Прав, стократно прав был мудрый Себастьяни, выбирая место для отдохновения помрачившегося ума льва пустынь. Впрочем, может, и в этот раз рукой французского генерала водило Провидение, заставляя его остановить свой выбор на дворце Разумовских. Не мог же на самом деле знать Себастьяни, что мучительным и вызывавшим ужас наказанием русских школяров было стояние коленями на сухом горохе…
Час магических метаморфоз пробил для сына трактирщика, недоучившегося семинариста, изгнанного из королевской армии конного егеря, маршала Франции, великого герцога Берга, Неаполитанского короля Иоахима Мюрата.
День клонился к вечеру, и длинные тени от лип скользили по окнам парадного зала дворца Разумовских. Мягче ложился свет на тисненные золотом кожаные и сафьяновые переплеты старинных книг, даже мраморные львы, притаившиеся на выдвинутых портиках, казалось, уже дремали.
Ни прошедший полуденный зной, ни часы, проведенные на мягком диване, украшенном позолоченными крылатыми сфинксами, ни доставленное отборное вино, времен последнего французского короля Людовика XVI, не принесли успокоения и не даровали свободы заплутавшему рассудку Мюрата. Иоахим прекрасно понимал, где находится, мог точно сказать, какой теперь год и день не только по григорианскому, но даже и по старому революционному календарю, но абсолютно не помнил, кто он такой.
После странного ранения еловой шишкой у Мюрата приключилась сильнейшая предсердечная тоска с сопутствующим помрачением рассудка до полного самозабвения. Внезапная болезнь маршала неожиданно осложнилась неукротимой жаждой государственной деятельности.
Сотни раз маршал крутил в руке злосчастный золотой Наполеондор, внимательно изучая профиль императора, затем подходил к зеркалу и подолгу рассматривал свое лицо. Затем неизменно звал адъютанта:
- Скажите, господин Мажу, я и в правду король?
- Совершенно верно, ваше величество! - Услужливо кивал головой майор и лихо брал под козырек, потому что эта процедура невероятно нравилась помраченному рассудку маршала.
- Случайно, не император ли Франции?
При этих словах Мюрат испытующе заглядывал в глаза адъютанта, надеясь открыть в них правду или высмотреть ложь. Он протягивал Наполеондор майору, но монету, словно единственное удостоверение своей личности, из рук не выпускал.
- Вот, посмотрите сами. С меня же чеканили! Одно лицо!
- Никак нет, - в который раз терпеливо отвечал Мажу. - Вы, ваше величество, Неаполитанский король и маршал Франции!
На этих словах Мюрат обычно отпускал адъютанта, а сам принимался тщательно обдумывать и рассуждать над выведанными сведениями у приставленного к нему надзирателя.
«Этот кретин Мажу пытается меня уверить, что я всего-навсего Неаполитанский король. Но если так, то Наполеон есть Неаполь, а Бонапарт - его лучшая часть, стало быть, король! А король Неаполя - это я. Значит, на самом деле я и есть Наполеон Бонапарт, который является императором Франции».
Мюрат наливал в бокал красное, как пылающие рубины, вино, жадно пил и новое озарение не заставляло себя долго ждать.
«Прохвост говорил, что меня зовут Иоахим. Но что на самом деле означает это имя? Прежде всего, что он проболтался! Его необузданный язычок позволил мне выведать, кем считают меня враги. Императором! Почему? Да потому, что имя Иоахим, означает поставленный над людьми Богом. Стать императором иначе попросту невозможно!»
- Мажу! Мажу! – Снова звал Мюрат адъютанта.
Майор отдавал честь, докладывал, уже смирившись с отведенной ему ролью послушного автомата.
- Мажу, - проникновенно говорил маршал, - вы любите своего императора?
- Я боготворю его, ваше величество! – Равнодушно рявкал майор, ожидая порции очередных обвинений в измене и попытках подкупа со стороны обезумевшего маршала.