«Стало быть, это и есть тот самый треклятый Всешутейный Собор! Батюшки святы… - оседая в кусты, тихонечко всхлипнул граф. - Прав, сто крат прав митрополит, сие зрелище будет почище любой бесовщины!»
Очень скоро граф понял, что щипать себя онемевшими пальцами было занятием абсолютно бесполезным. И дремавшая рощица, и выбивающаяся из воды острая осока, и застывшее в лунном свете напоминавшее кляксу озерко были подлинными, на положенном природою законном месте.
Растянувшаяся по озерным водам процессия представляла собой жутчайшую фантасмагорию, и стоило ли удивляться, что оно поразило воображение Ростопчина. Потрясло настолько, что всегда расчетливый граф даже подумал, а не рехнулся ли он от пережитого? Или пришло возмездие за подожженную и уже окрасившую ночь багровым заревом, полыхающую Москву?
Достоверных ответов на происходящие безобразия у Федора Васильевича не было, а разбираться в переживаниях он не видел никакого прока. Лучшим решением было незамедлительно исчезнуть с места мерзкого сборища, а в дальнейшем о пережитом этой ночью благоразумно помалкивать. Как подсказывал многолетний опыт царедворца, не такие страсти забывались, и зрелища почище изглаживались из памяти без следа. Вот потому, когда в жизни Федора Васильевича приключалось что-либо значимое, вместо ответов по существу дела он любил многозначительно замечать: «Не бойтесь ничего: нашла туча, да мы ее отдуем; все перемелется, мука будет».
Впоследствии, когда мучивший и казавшийся неразрешимым житейский вопрос так или иначе сам собой разрешался, всякий убеждался в мудрости и прозорливости Ростопчина, заранее и в присутствии многочисленных очевидцев предрекавшего, что «все перемелется». Казалось бы, пустячок, не стоящая упоминания деталь, однако знающие люди подтвердят, что именно из таких мелочей и складывается репутация, а на таких «пустячках» семимильными шагами восходит человек на вожделенный Олимп, попутно собирая чины и богатства.
Хотя зрелище столь необычной процессии мертвецов овладело вниманием генерал-губернатора, умом он ясно понимал, что надо успеть скрыться до той поры, пока невероятная кавалькада не достигла берега. Стремясь удержать в памяти невообразимое шествие, граф напоследок окинул его взглядом и по-воровски стал пятиться из поросшего кустарником склона.
«Соглядатай!» - раздался за спиной звучный женский голос, и большой медный котел обрушился на многострадальную голову Ростопчина, разнося над окрестностями гулкие раскаты грома.
Падая на землю, Федор Васильевич успел разглядеть, как его окружает несчетное число нагих женщин, чьи лица были укрыты странными и, по большей части, пугающими масками. Он разглядел рогатые козлиные и пушистые лисьи головы, заметил покрытые перьями головы птиц и даже заприметил диковинные сплетенные из соломы личины.
Ростопчина снова связывали, опутывая травяными веревками, а может, пеленали как младенца, в лоскутные тряпицы. В этот момент генерал-губернатор плохо отдавал себе отчет в том, что происходит и какая судьба его ожидает на фантасмагорическом сборище разнузданных ведьм и мертвецов, скачущих на жареной и запеченной снеди.
«Соглядатай, соглядатай! Нами пойман соглядатай!»
Неистово визжали ведьмы, со всей силы стегая графа по спине ивовыми и березовыми вицами. Самое удивительное заключалось в том, что Федор Васильевич понимал, что чертовки лупят так, что мясо отстает от костей, но при этом он не чувствовал никакой боли.
Поглумившись над пленником вволю, зловредные чертовки увенчали его голову венком из ядовитых фиолетовых цветов аконита, называемого в народе «черным зельем» и «песьей смертью». Предание гласило, что его цветы впитали в себя синее пламя преисподней, потому как родились они из слюны адского стража трехглавого Цербера.
Давным-давно с помощью ядовитого растения отравители сводили своих недругов в могилу, а охотники натирали его соком острия своих копий и стрел, чтобы даже очень сильный зверь не ушел от погони. После того, как его ядом был отравлен великий воин и могучий правитель Тамерлан, фиолетовые цветы аконита стали означать измену, коварство и скрытную месть.
Городские и деревенские чертовки это растение почитали, с гордостью величая «ведьминым цветком». Они сравнивали с губительной силой яда свое манящее очарование, порождающую в обвороженном пленнике безответную любовь до беспамятства, безропотную покорность и мучительную погибель, которую приносит своему избраннику ведьма. Такова для простого смертного была цена за безрассудную тягу обладать тем, чего больше всего человек должен опасаться.