Сейчас, окруженный бушующим морем огня, находясь на берегах смерти, я понимаю, почему вкусившие запретный плод Адам и Ева не пожелали раскаяться. Невероятно сладким было яблоко, превращающее людей в богов. На краткий миг оно дарует наслаждение больше, чем вечная молодость и земной рай. Только ничего не сказал искуситель о цене за это блаженство.
Полусловом не обмолвился искуситель о том, что пустота выпьет твою душу, как через маленькую дырочку в скорлупе высасывают яйцо, оставляя никчемную скорлупу. Так был заключен самый первый в мире контракт с сатаной, подписанный не кровью, а наслаждением. Не ради спасения жизни, а из-за тщеславия.
Спустя тысячу веков ничего не изменилось. Я попался все в те же расставленные сети, когда принялся мастерить декорации для постановки Апокалипсиса…»
Огонь подбирался все ближе, отчего жар становился нестерпимым, а просачивающаяся через каждую щель едкая гарь не столько душила, сколько затуманивала рассудок. Кукольник подошел к маленькому зарешеченному окну, позволявшему видеть небо.
Над невероятными для Подмосковья серебристыми стволами пихтовой аллеи, мчались красные кони. Грозными копытами высекали из раскаленных небес сияющие искры, отчего пихты немедленно превращались в огромные полыхающие пирамиды.
Ветер, метавшийся посреди пылающих хвойных ветвей, выводил жалобную и ужасающую многоголосицу, выл и стонал, как будто вместе с деревьями обезумев от боли, своими воплями заклинал древних богов остановить эту муку. Но не было ничьей воли посреди пылающего имения. Мир покинули ангелы, и добрые духи оставили его на произвол Судьбы. Над бесконечной адской ночью царила налившаяся медью полная луна.
«Нет, нет, по моему возвращению все было не совсем так… Я не написал самого главного… Именно здесь, в Вороново, всею своей душой я постиг, что рай существует. Он не досужая выдумка поэтов, не место отдыха в награду за годы страданий, в него можно даже не верить, надо только Любить…»
Бушующее пламя метнулось в сторону кирпичной кладки, как бы пробуя каземат на вкус. Затем, отступив и, собравшись с силами, накинулось еще и еще раз. Нестерпимый жар ударил в проем окна, перехватил дыхание, перемешивая в голове пространство. Кукольник выронил перо и, пытаясь найти опору, схватился руками за стол, но все равно рухнул на пол, вслед с собой опрокидывая чернильницу. Густая жижа тут же разлилась по аккуратно разложенным испещренным листам, пожирая слова так и не дописанной исповеди.
Глава 17. Возвращение императора
Бушевавший три дня московский пожар, внезапно затих на четвертое утро. Беснующийся над Москвой огненный шторм остановился с рассветом и сошел на нет сам собой. Вместо огня на раскаленный город обрушился холодный осенний дождь.
Ливень нещадно хлестал по тому, что еще неделю назад поражало каждого путешественника, впервые попавшего в Москву. Арбат, Пречистенка, Моховая… Начисто выгорели не только улицы и кварталы, причудливо сочетавшие терема, вокруг которых опятами разрастались неказистые вытянувшиеся домишки, в огне исчезли знаменитые московские сады и парки. Теперь можно было пройти не одну версту, но кроме руин и торчащих из земли обожженных стволов деревьев, ничего не отыскать. Только мостовые да редкие кирпичные дома указывали направление прежних петляющих по городу улиц. В огне исчезли или сильно пострадали почти все московские дворцы, кроме резиденции генерал-губернатора на Лубянке да усадьбы графов Разумовских на Гороховом поле…
Над городом стоял зловонный дух обгорелых трупов, которые никто не предполагал убирать, перемешанный с гарью припасенной на зиму снеди. Хлеставшие потоки дождя не могли погасить чадившие в развалинах домов накопленное веками тряпье городских обывателей, старательно запрятанное по кованым сундукам.
К полудню четвертого дня бежавшая от пожара французская армия, возвращалась вместе со своим императором в Москву, занимая город во второй раз. Только если раньше он казался полупустым, то теперь предстал полумертвым.
- Чудовищное зрелище, - сказал Наполеон, оглядывая тлеющие руины. - Третьего Рима больше нет, осталось лишь пепелище… Проклятые варвары, гунны, скифы! Так поступить со своими святынями!