- Сир, Кремль удалось отстоять, и он пострадал в меньшей мере, - учтиво замелил секретарь-переводчик Лелорон д’Идевиль. - Все же остальное для русских несущественно, солома…
- Что вы об этом скажете, господин Корбелецкий? - не поворачивая головы, император обратился к коллежскому асессору.
- Полагаю, что двор будет впечатлен, а в Петербурге только и станут, что говорить о московском пожаре, - уклончиво заметил чиновник.
- Наплевать на ваших великосветских идиотов! – не сдерживая раздражения, закричал Наполеон. – Мне важно мнение только одного человека в России, императора Александра! Захочет ли он мира?
При виде несдержанной ярости Наполеона, Корбелецкий не без злорадства подумал, что Бонапарт так и не понял сути управления в Российской империи. Сюрприз для Бонапарта заключался как раз в том, что Александр никогда не принимал окончательных решений самостоятельно, предпочитая спускать любой вопрос по инстанциям. Поэтому вопросами войны и мира теперь станет заниматься черт знает кто, только не Александр.
Стоит только французам выслать парламентариев, как тут же при дворе активизируются противоположные партии. Одни за войну, другие против, но и тех и других очень скоро затянет в болото словесной демагогии, вновь открывшихся обстоятельств и откровенной клановой борьбы. Стоит ли при таком раскладе ждать вразумительного ответа императора? Войну с Россией начать всегда просто, а вот завершить ее внятным финалом никогда и никому не представлялось возможным…
Коллежский асессор, за годы службы поднаторевший в подковерных играх, правду-матку резать не привык, а по сему о реальном положении вещей предпочел вовсе не распространяться. Почтительно выдержав паузу и, умело сымитировав обдумывание ответа, Корбелецкий вкрадчиво произнес:
- Поскольку наш император человек благоразумный, то, убедившись в мощи и стратегическом превосходстве вашей армии, а так же стремясь не допустить подобного разгрома Петербурга, Александр непременно захочет мира.
Заметив, как при этих словах лицо Наполеона просветлело, Федор Иванович умно заметил:
- Полагаю, что его устроят любые ваши условия. Только следует помнить, что Россия страна бюрократических проволочек и сословных условностей. Пару недель император просто вынужден будет покочевряжиться и поторговаться, иначе ни народ, ни двор его не поймет…
- Хорошо, - согласно кивнул Бонапарт. - Пару недель можно подождать. Погостим в Москве!
После разговора с русским проводником настроение императора заметно улучшилось, и даже мучавшая дизурия отпустила. Не такими ужасными показались Наполеону московские развалины, не резали глаз разбитые, обуглившиеся обозы, вокруг которых лежали мертвые тела. Сам пожар перестал казаться императору стратегической катастрофой, подвергающей сомнению его победу в русской кампании.
Наполеон стряхнул полы промокшего редингота и, не скрывая своего расположения, обратился к окружавшей его свите:
- По-моему, господа, самое время возвратиться в Кремль! Там я подпишу мир, как это делал в Вене и Берлине. Наверняка русские парламентеры уже заждались, а мы, отчего-то не торопимся выказать настоящую французскую любезность!
Возвращаясь в резиденцию по московскому пепелищу, император вновь погрузился в свою странную задумчивость, с непременной привычкой разговаривать с самим собой. Он не обращал внимания, как просочившиеся через шляпу тяжелые капли стекали по его щекам и таяли в уголках рта, причащая триумфатора горьким московским дождем.
«Французская армия в Москве - это корабль, находящийся среди льдов, - шептали губы Наполеона, подобно тому, как в детстве непроизвольно срывались слова молитвы к святым заступникам. - Мы покажем миру удивительный спектакль мирно зимующей армии среди вражеских народов, окруживших ее со всех сторон».
Федор Иванович Корбелецкий, ныне милостиво возведенный императором в ранг личного проводника и ознакомителя с Москвой, лукаво подмигнул ехавшему рядом секретарю:
- Никак государь по памяти «Илиаду» читает? Все у него на уме корабли, да племена…
- Император любит размышлять вслух, так мысли формируются четче.
Д’Идевиль ответил механически, лишь после замечая каверзность вопроса коллежского асессора.
Усмехнувшись нелепым словам секретаря-переводчика, Корбелецкий заглянул в лицо императору. Одутловатый, с припухшими веками и потускневшими глазами, каплями воды на бледной коже, Наполеон напоминал выловленных из воды утопленников, которых Корбелецкому довелось увидеть превеликое множество, после очередного наводнения в Санкт-Петербурге. Теперь же мертвец ехал рядом с ним, оживленный невероятной и уж во всяком случае, нечеловеческой силой. Наполеон обводил сожженную Москву пустым запредельным взглядом, продолжая машинально, подобно лягушкам Гальвани, твердить невероятные русалочьи заклинания.