«Вот что бы наступила за жизнь... Не жизнь, поэма, достойная пера Вальтера Скотта! Может, загаданное мной наваждение, бред? - рассуждал Модест Аполлонович, до крови закусывая распухшие губы. - Впрочем, отчего сразу же бред? Случается же у людей фарт, выпадает им ни за что ни про что счастливая карта. Чем я-то хуже? Война еще не кончена. Вдруг я императора от смерти спасу?»
Тюремный смотритель стал мысленно рисовать картины, при которых избавлял государя от смерти, то прикрывая своей грудью от вражеской пули, то в одиночку бросаясь со шпагой на фалангу озверевших французов…
Курьез заключался в том, что при любом подобном раскладе приходилось распрощаться с собственной жизнью, а такой вариант тюремного смотрителя совершенно не устраивал. Его заманчивая и сладостная жизнь только начиналась, оттого жертвовать ею даже ради спасения государя было совершенно неудобно, неразумно и попросту глупо.
Тюремный смотритель остановился, подставил лицо под хлещущие дождевые струны, как бы охлаждая разгорячившийся разум, убеждая себя и в дерзостных грезах быть осмотрительнее.
«Хорошо, пусть не от смерти, и не государя… Награду поскромнее выбрать можно, - с трудом передвигая распухшие ноги, Модест Аполлонович принялся заранее просчитывать более подходящие и безопасные варианты. - К примеру, возьми и отбейся от конвоя грузинская царевна. Наш генерал-губернатор ничего в конвойной службе не смыслит, наверняка к ней идиотов приставил, что умеют только по-рачьи глаза пучить. А тут французы, паника. Как пить дать потеряется барышня и пропадет ни за грош… Да, плохо дело. Может и хорошо, что плохо!»
Во всех возможных деталях Иванов представил, как разбегается от внезапно появившихся французов конвой Ростопчина, как жалобно плачут старухи, а прекрасная царевна выхватывает из ножен блещущий сапфирами кинжал, и с проворностью горной кошки ускользает из гнусных рук преследователей. Ее молодое, гибкое тело горячо, сама она несется так быстро, что ослабшие от вида пожарища глаза тюремного смотрителя не успевают приметить ни опознавательных знаков, ни даже определить направления, в котором скрылась царевна. Только недремлющая интуиция торопливо нашептывает Модесту Аполлоновичу о потаенном укрытии беглянки: «Горы, иди в горы…»
«Конечно, она подастся на Воробьевы горы! Где же еще в Москве спрятаться?! - не сдерживая восторга, завопил тюремный смотритель. - Она уже там, промокшая, испуганная, голодная… Самое главное, одинокая, всеми покинутая и преданная! Тут являюсь я, верный рыцарь из поэмы Вальтера Скотта. После своего чудесного избавления царевна объявит меня своим спасителем перед самим государем императором. Вот где будет место развернуться тюремному смотрителю! Приглянусь царевне, так вовсе на ней женюсь. Сам наследником престола стану, и всякая великосветская сволочь принуждена будет обращаться ко мне «Ваше высочество» и кланяться, как царевичу!»
Воробьевы горы встретили Модеста Аполлоновича умиротворенным покоем, идиллическим дождем, рассыпавшимся по нетронутым кронам деревьев, позолоченных ранней осенью. Исчезло зловоние московского пепелища, повеяло пьянящим ароматом увядающего сентября.
В самой атмосфере Воробьевых гор разлит неуловимый дух блаженства, который невозможно передать словами, но легко почувствовать в храме во время каждения ладаном. Еще лучше можно ощутить подобное благоухание в романтической прогулке по осенним аллеям Нескучного сада…
Смотритель тюремного замка подставил лицо под тяжелые капли дождя и блаженно улыбнулся. Нет, Фортуна его не оставила, не забыла! Ее божественная длань вывела из ужасного каземата Пугачевской башни, провела через все круги ада. Озолотила, позволив вдоволь наглотаться драгоценных камней, даже съесть роскошный перстень, некогда принадлежавший Саксонскому курфюрсту. Целым и невредимым подвела к воротам рая. Оставалось плевое дело – отыскать на Воробьевых горах августейшую невесту.
В распаленных мечтах Модест Аполлонович уже не просто заявлялся неожиданным избавителем, а нежно прижимал царевну к груди. Он с жаром рассказывал ей о Фортуне, о своем жизненном предназначении, скромно вплетая в рассказ наиболее яркие эпизоды своих грез. В ночном небе их сопровождала путеводная звезда, указывая верный путь к спасению, отчего дорога выстилалась сама собою, а дикие звери добровольно жертвовали жизни, лишь бы утолить голод и придать беглецам сил.