«Как странно приходит смерть, - подумал кукольник, с удивлением наблюдая, как истаивают грубые формы окружающих предметов, заменяясь глубоким свечением. - Мир очищается, словно луковица от шелухи, но чем глубже проникает твой взгляд, тем горше слезы прощания…»
- Я видел твои новые куклы. Они - великолепны.
Голос был проникновенно знакомым, с такой трепетной нежностью могут говорить только близкие люди после долгой разлуки. Да еще, пожалуй, тайные посланники небес - ангелы…
- Боже мой, Эрнст, как ты здесь оказался?
Неожиданно для себя кукольник легко поднялся с брусчатого пола и шагнул навстречу высветившейся в углу фигуре.
- Все-таки оставил свое капельмейстерство в Бамберге? Не забросил ли знаменитые вигилии в винном погребке? Как очутился в Москве? Примкнул к французам, но ты же всегда презирал Наполеона? Но что ты делаешь здесь, в Вороново?
Вопросы путались, потому что кукольник упрямо задавал их один за другим, и, не дожидаясь ответа, продолжал спрашивать снова. Необъяснимым для себя образом он знал, что не умрет, не канет в небытие, пока на свои вопросы не получит ответов посланника. Поэтому всеми силами боролся за слова, как за жизнь.
Гофман подошел к арестантскому столу, поднял опрокинутый табурет, присел, взял смятые, исписанные торопливым неровным почерком бумаги, пробежал по ним глазами…
- Почему ты не написал в истории своей жизни о самом главном? Ни слова не сказал о том, ради чего и начинал это повествование?!
- Я не успел… Нет, не так, я не решился… - нехотя признался кукольник. - Со мной, как видишь сам, кончено, а ей еще жить да жить… Возможно, полюбить и стать счастливой. Так скажи, Эрнст, к чему мне становиться пятном на ее светлом имени?
- Друг мой, это несправедливо! Более того, я считаю, что имею дело с чудовищным и нелепым заблуждением, ослеплением сердца! - Гофман негодовал, яростно тыча пальцем в испещренный лист. - Смотри же, смотри, не твоей ли рукой здесь выведена заповедь самого Вергилия, про то, что смерть это всего лишь наваждение злых и враждебных человеку сил? Не сам ли подтвердил, что миром правит любовь?
- Как бы хотел верить…
- Бог мой, как этого мало! - Вспылил посланник, не сдерживая негодования. - Знаешь, сколько раз она пыталась освободить тебя из каземата? Сколько выплакала слез, а при первом же удобном случае, сбежала от своего стража, очертя голову ринувшись в ночной лес? Разве не любовь ее сподвигла на это?
- Как? Она оставила обоз и направилась сюда? Но окрестности кишат мародерами, дезертирами и разбойниками всех мастей, а по лесам уже сбиваются волчьи стаи…
Сию же минуту кукольник подскочил к Гофману и, ухватив за лацканы фрака, принялся судорожно трясти капельмейстера.
- Скажи, ответь мне немедленно, что с ней теперь? - и, не дожидаясь ответа, кукольник продолжил наседать на посланника. - Мне надо выбраться из каземата, освободиться, бежать ей навстречу!
Но тут к мастеру кукольных дел возвратились воспоминания о том, что он задыхался в объятом пламенем каземате, и на его глазах истончилась природа окружающего мира. Значит, он был уже мертв и никаким образом не мог выбраться из тюрьмы, ставшей его могилой.
- Заклинаю тебя всеми силами земли и неба, только ответь мне, жива ли она? - взмолился кукольник с отчаяньем обреченного человека. - Я так виноват, что ее подвел, решив объясниться с Ростопчиным, дерзнув просить руки его воспитанницы…
Кукольник обхватил голову ладонями и, опускаясь на пол, тяжело простонал:
- Почему я не послушал ее, когда она предложила просто скрыться из Вороново, исчезнуть в пестрой ленте беженцев, вдвоем раствориться на краю Земли… Глупец, я променял нашу свободу и любовь на ничего не значащие приличия! Хотел, чтобы все было по-человечески, но понимал ли тогда, что имею дело со зверем? Нет, добровольно и не противясь, я предал свою душу…
Взглядом, полным отчаянья, он посмотрел на хранившего молчание посланника и стал не говорить, а проронять слова:
- Вот тогда Ростопчин напомнил мне, кто я есть на самом деле. Самозванец… беглый холоп… возомнивший себя художником раб… крещеная собственность…
На этих словах кукольник вспылил, решительно встал во весь рост и, откинув волосы с глаз, гордо заявил:
- Я мэтр пупаро Сальватор Роза! Виртуоз магателли, бураттини и марионетте, первым в мире поставивший кукольную «Божественную комедию» Данте! И ты, мой друг, Бамбергский капельмейстер, тому свидетель!