Обошли северный мыс, я прям загляделся на эти места. Вот если бы тут вышел к людям, как хорошо бы Москва вписалась в эту естественную гавань! Ну да что сделано, то сделано, мне мой город и так нравиться. Гавань соорудим, это у нас на лето запланировано, и будет даже лучше, чем тут. Обогнули мыс, нашли ещё село…
К берегу подошли под вечер, деревня пустынная. Но не пустая, домов десять с сараями стоят, дымок из под крыши идёт. А народу на улице нет. Высадились опять на плоскодонках, развели костёр. Местные не выходят. Шастают между домами, но не к нам не идут. Пошли сами, к крайнему дому. Постучались, все чин-чином, нам открыли дверь. Внутри затхлый запах болезни… Гной, кровь, моча — все в нём. Мои не подвели — живо нацепили на себя противогазы, да так быстро, что я последним оказался. Это — санитарные и карантинные мероприятия — у нас особо оговорено было. А в доме пяток детей, баба, да мужик на каких-то тряпках мучается, от него запах противный идёт. Причём остальные больше по мужику плачут, а на нас внимания мало. Двинулись вперёд — дядька весь в крови, лоскутами замотан, стонет.
— Это кто его так? — я снял противогаз, и обратился в заплаканной женщине.
Та наконец посмотрела на нас внимательно, вытерла слезы, и промолвила:
— Хозяин…
Быстро провернул сложившуюся обстановку в голове. Торговли тут не получится, это факт, не до того сейчас людям. Потому решили работать на перспективу.
— Ладно, слушай меня, женщина. Сейчас мужу твоему поможем, попробуем.
— Знахари? — недоверчиво спросила тётка.
— Не без того.
— Делайте, — обессиленно махнула рукой жена пострадавшего, — хуже не будет.
Организовал медицинскую помощь, достали аптечку, бинты, отмыли мужика тёплой кипячённой водой. У него жар, бред уже начинается, напоили бессознательного ивовым отваром. Раскрыли раны — там уже гной и покраснение неприятное. Достал бутылочку — в ней наш не то яд, не то лекарство, типа антибиотика. Это Смеяна нас таким снабдила, но вот с дозировкой проблемы — не знаем сколько и как лить! Пришлось идти на риск, по чуть-чуть капать по самым гнойным местам. Тётка чуть выпала из ступора, рассматривает нас, дети её тоже из угла глазёнками сверкают.
— Много ещё народу Хозяин поранил?
— Да почитай половину мужиков, сильно. Остальные так… — тетка махнула рукой, вроде как царапины, — Они на него с дрекольём ходили, жизни не даёт косолапый…
Расспросили поподробнее. Медведь тут чуть не две недели терроризировал село. Лошадку задрал, корову последнюю. И самое страшное — ночами начал в деревне появляться, постройки рушит да в дома ломится. Чего он так взъелся на жителей — не понятно. Может, не выспался, а то и просто дурной какой попался. Этой ночью опять ждут зверя, уже три дня он не даёт спать нормально людям. Мы пошли дальше по селу, оказывать гуманитарную помощь. Всю ночь бинтовали и лечили местное население. На ногах по сути два человека мужского пола — паренёк да дядька взрослый. Сначала с опаской на нас смотрели, потом даже помогать пытались. Для нас, если честно, такое непривычно. Опасность от зверей уже давно не считается серьёзной, разве что Кукша периодически в процессе патрулирования отстреливает волков да медведей с кабанами, превентивно, так сказать. Да и мало их стало — наша хозяйственная деятельность изрядно распугала живность. А тут народу не так много, дикие звери не считают нужным согласовывать свою деятельность с человеком и периодически наведываются в деревни. Собрал своих бойцов, толкнул речь:
— Так, мужики. Понимаю, что вроде и люди не наши, и не договаривались мы о том. Но Мишку надо к ногтю, — сказал я своей охране, — вы как?
— Да как скажешь, государь, — сказал мой старшина охраны, — так-то по-человечески правильно, сам хотел предложить. Сами не справятся — бедно у них…
— Это да… — сказал я, осматривая неказистые избы.
Я уже давно такого не видел. Вот с тех пор как сюда попал не выдалось мне побывать у местных сельчан в гостях. А тут бедность зашкаливает, очаги у половины вместо печек, сами впроголодь, дети худые, крыши дранкой крыты… Ужас. Мы-то в селах в дома не заходили, снаружи торг вели. А тут окунулись в местную деревенскую жизнь, и так тоскливо стало на душе. И людей жалко. А мы же их в своей «Плесени» как фигурки в игре, тысяча туда, две сюда считали. А тут живые люди, дети, бабы…