И опять его малые дети осиротели, опять их поднимала бабушка, бедная Агриппина Фотиевна, теперь уже с овдовевшей невесткой Марией, которую по состраданию сердечному оставила в своем доме.
Вот так и случилось, что Агриппине Фотиевне пришлось хлебнуть горя с Порфирием, долгие годы живя то с ним да с осиротевшим внуком, то и вовсе с вдовой невесткой и с его новыми детьми, безотцовщиной. Благо, что Агриппина Фотиевна оставалась в своем доме, а не скиталась по чужим углам. Сын Павел к ней не наведывался. Да и никто в ту обитель печали не заглядывал. Даже сестра Екатерина не приезжала, которая вообще по молодости страдала высокомерием. Это мерзкое чувство отпустило ее только к старости, когда она овдовела, а сын и внук даже не подумали принять в ней участие. И только когда в Славгород возвратилась из Багдада дочь Александра Сергеевна, к Агриппине Фотиевне вернулся душевный покой.
Прошли годы, принесли много перемен...
И вот настигла ее новая беда. Внук ее Николай Порфирьевич, этот врожденный недотепа, в сталинские времена совершил трудовой проступок (опоздал на работу), и, страшась наказания, бежал из Славгорода. Попал аж в Казань. Как его туда занесло и кто ему там помог, неизвестно. В Казани он поменял фамилию на Иванов и окончательно скрылся от преследования. Позже, когда миновали прежние строгости, он вернулся в родные места с русской женой и дочкой Людмилой, и друзья тут же окрестили его Мамаем. Известное дело почему — татарва. Но своей воспитательницы и любящей бабушки Николай в живых уже не застал. Мачеха Мария, мрачная тихоня, воспользовавшись тем, что официально Николай Порфирьевич был теперь чужим человеком, каким-то казанским Ивановым, не приняла его в дом, доставшийся ей после Агриппины Фотиевны.
Пришлось Николаю жить по чужим углам, пока родня, соединив усилия, не построила ему хату, в которой он прожил остаток жизни, пустив на свет еще троих детей. Был он вроде и работящим, но весьма нелепым человеком, сумбурным каким-то, да и пил горькую не в меру.
Дети Порфирия Сергеевича от второго брака, Мариины, живут в Запорожье. Дочь Александра Порфирьевна долгое время работала в Египте, на строительстве Ассуанской плотины. О Борисе Порфирьевиче известно меньше, он просто где-то работал и был доволен жизнью. Да они и не очень-то рассказывают о себе — не хотят возбуждать зависть остальных родственников, кому не досталось наследство Екатерины Фотиевны, родной сестры их бабушки. Так Екатерина Фотиевна наказала сына Евтихия за пренебрежительное отношение — все подчистую добро отписала внучатым племянникам, внукам своей сестры, даже квартиру исхитрилась на них перевести.
Кстати, они единственные из двоюродной родни были на похоронах Бориса Павловича, остальных уже не было в живых.
Случай на конюшне
Затея с коневодством и извозом кончилась для обоих супругов Феленко печально. Не успел Сергей Кириллович окончательно запустить дела, как случилась революция, а за ней разразилась махновщина{28} — грязный и безбожный бандитизм, паразитировавший на политике и прикрывающийся ее лозунгами. Конечно, любой бандитизм — это зло, но все же до такого цинизма, как Махно, доходили не многие. Его бандитизм был особенно отвратителен, ибо отличался полной неразборчивостью — был направлен против всех подряд, в том числе и против трудящегося человека.
Бандиты, плодясь и множась, сразу же пошли по хуторам и начали грабить народ. Естественно, не обошли и Феленко, забрали у него сначала лучших лошадей, потом тех, что были чуть похуже, а позже — еще и еще, пока на конюшне не осталось только несколько лошаденок, непригодных для восстановления погубленных пород. Ну да, не забрали последнее... Наверное, возиться с клячами не захотели.
От горечи и тоски, от постоянных тревог, от страха за свою жизнь Сергей Кириллович, и до этого попивавший, запил еще больше. Дома он мучился бездельем, искал пятый угол и отсыпался, переложив заботы об оставшемся хозяйстве на жену. В хмельном состоянии бывал груб, не сдержан на язык, обзывал Агриппину Фотиевну безбожницей, хотя отлично знал, что это не так.