И все же Павел Емельянович решил навестить последнюю воспитанницу их дорогого Василия Григорьевича — вдруг она захочет что-то узнать о своем двоюродном деде. Нельзя лишать ее возможности встретиться с человеком, который знал о ее экзотическом предке почти все.
Он ехал к этой женщине в глубокой и грустной задумчивости. Посматривая по сторонам дороги, размышлял о том, как сильно рвались сюда его предки — три поколения их жили одной только мыслью об этой поездке, которую не могли себе позволить. А их любимая Русь совсем не знала об этом, жила себе неспешно, спокойно, величаво.
Какая дорогая миссия ему досталась, какая выстраданная! И в то же время какая до огорчения простая... Берясь за нее, он полагал, что должен будет заплатить за успех той же монетой, которой платили предки, задумывая ее. Он готовился пережить тот же накал эмоций и приложить ту же силу напора, с которыми жили, грезили и мучились они, продвигаясь в будущее. Но все оказалось доступнее ожиданий. Вот это несоответствие надрывных стремлений трех его великих стариков добраться до России и беспроблемность, с которой он это осуществил — угнетало его. Зачем они посвятили жизни своим мечтам, зачем изводились, оставляли друг другу заветы? Почему сами не приехали сюда — ведь это оказалось нетрудным и даже приятным мероприятием?
Он собирал в горсти души своей жемчужины, о которых грезили его прадед, дед и отец. И делал это непринужденно, словно играясь. Обида душила Павла Емельяновича, когда он сравнивал отсутствие тягот в своей поездке с горением трех поколений его предшественников, одержимых этой поездкой. Обида жила за мученическую трудность их жизней и за легкость исполнения того, чего они от него ждали, что завещали совершить.
Нет, я не прав. Цена, заплаченная моими родными за мой приезд в Россию, — не выше России. А сделанное мной представляет мнимую незначительность, как завершающий этап хорошо подготовленного дела. Россия — это Бог. И если я чем-то огорчен, значит, еще не вник в самую суть. Это они, мои целеустремленные предки, вымостили удачей эту дорогу, они сделали ее ровной и гладкой. А еще... разве не чудо они сделали со мной?! Находясь в абсолютной изоляции от России, сами уже не будучи русскими, они сделали меня русским! В России мне дышится удивительно привольно, я не чувствую себя здесь чужаком, и свободно говорю со здешними людьми. Как будто я не родился и не вырос в других местах...
Вскоре Павел Емельянович был у Клеопатры Соломоновны, найдя у нее радушный прием и то, о чем говорила мать — единомыслие. Во многих суждениях этой женщины он чувствовал что-то родное, узнавал что-то давно утраченное, теплом разливающееся в его сердце... И понимал, что это — эхо вечности, духовное наследие Василия Григорьевича, которое жило в ней, как и в его давно ушедшем отце. Павел Емельянович, сын своего отца, и внучатая племянница Зубова, воспитателя его отца, были внутренне так подобны, словно статуи, изваянные одной рукой.
Клеопатра Соломоновна тоже чувствовала себя комфортно с чужестранцем и удивлялась этому. Им ничего не оставалось, как обсудить этот феномен и признать вслух свое странное родство — родство, взлелеянное миром Василия Григорьевича.
Встреча с Сашей
Александра Сергеевна росла невиданной красавицей. Сколько женихов на нее засматривалось, другим девушкам на зависть, сколько сваталось — не счесть! Да все ее мать Агриппина Фотиевна не могла сделать выбор. Ну не отдавать же дочь абы кому, лишь бы с рук стряхнуть! Тем более что она была девицей мастеровой, работящей, семью не обременяла, а наоборот.
Занимаясь дочкой, Агриппина Фотиевна часто вспоминала и лучше понимала заботу Марии Рудольфовны об ее замужестве. Очень та билась да старалась для дочкиной будущности... А видишь, вытащила не самую лучшую карту... Теперь вот незаметно и ее, Агриппины, черед пришел о дочери подумать.
Выдать замуж дочь-красавицу — это всегда представлялось делом сложным, да еще при смешанном сословном положении. С дурнушками получалось проще: отдавай за первого попавшегося — не прогадаешь. Нищий да дурак на такую семью, как у Мейнов, не больно-то зарился, так как денег настоящих за ними не водилось, да и чести большой не было. Зато мог по умственной скудости посвататься состоятельный человек, чтобы за расторопной женой не пропасть. А то еще провидение могло к порогу привести скромного молодца, ищущего своего надежного места, — такой именно и попался Екатерине, младшей сестре. Он взял в расчет положение Мейнов в обществе, чтобы опереться на него, а остальное сам себе заработал.