Каждый раз, когда она пыталась побеседовать с ним об отъезде, Павел Емельянович кривился, как от зеленой алычи. Не находя резонов для возражения, он повышал голос, бегал по комнате, размахивал руками и однажды дошел до рукоприкладства. Дальше — больше, между супругами начали происходить драки.
Шила в мешке не утаишь. Павлу стало известно, что Александра Сергеевна втайне пытается продать ателье. Наконец, до него дошло, что она весьма серьезно настроена и от задуманного не отступится. Тем не менее он пытался настаивать на своем и любыми путями оставаться с нею в Багдаде. Слыша то одну, то другую подробность о жене, он прибегал домой в невменяемом состоянии и избивал ее.
Однажды драка затянулась, так что Александре Сергеевне пришлось спасаться от разъяренного мужа бегством. Если бы не ателье, куда она укрылась, он бы ее убил. Потом, конечно, он успокоился и вернул жену домой.
— Никуда не поедешь! — тем не менее продолжал кричать Павел, плача и валяясь у нее в ногах. — Я люблю тебя! Не отпущу! Я все для тебя сделаю, только не бросай меня, Саша.
— Прекрати! Я не пытаюсь уехать без тебя. И не выясняй отношения, это низкое поведение.
Теперь Александра Сергеевна пошла ва-банк. Она видела, что нервы мужа уже не выносят сваливающихся на него нагрузок. Он то и дело проигрывал крупные суммы денег и страшно переживал из-за этого. Но остановиться не мог. Давно убедившись, что ее свекровь — умная и порядочная женщина, Александра Сергеевна решилась на откровенный разговор с нею.
— Мама Сара, надо спасать его деньги, аптеку, наш дом, другие здания, и все остальное добро... Иначе он их проиграет.
— Я уже думала об этом, дочка. Это ведь наследство твоих детей. Ты имеешь право вмешаться. Так что надо делать? Скажи.
— Уговорите его отправиться к врачам для лечения нервов. А на это время возьмите от него документ на право управления семейными делами. Если его деньги будут у вас, их никто не отберет.
— У меня есть документ на право полного распоряжения собственностью семьи. Павел мне его выдал, когда уезжал в Россию.
— Тогда...
— Если он проиграет и эти деньги, то ко мне все равно придут... И к тебе придут... Бежать нам надо, дочка. Детей надо увозить. Плохи дела с нашим Павлом...
— Значит, вы знаете, что надо делать — надо продавать имущество и аптеку. И просто силой увозить его отсюда.
— А куда? Я же ничего в этом не понимаю.
— Уедем в Румынию. Это рядом с Россией. А там видно будет, — решила Саша.
Но женщины поздно открылись друг другу. Павел Емельянович успел проиграть некоему Ронику (Иерониму) Гелбу такую сумму, которая делала их нищими. Короче, он только их самих не проиграл, но оставил без нитки. Конечно, дома он сказать об этом не мог. И отдать проигранное не мог.
Он все оттягивал срок уплаты, обещал выигравшему картежнику, что собирает деньги, несколько раз просил отсрочки. Наконец тому надоело ждать. Последний разговор между враждующими сторонами возник случайно. Иероним Гелб встретил Павла Емельяновича в одном из игорных заведений и грубо заговорил с ним, угрожая расправой, если он не отдаст выигрыш. Кажется, он говорил серьезно.
— Ты водишь меня за нос! Я это быстро прекращу! — кричал Роник. — Я доберусь до твоих детей!
— Мы договаривались поговорить об этом на следующей неделе, — скрывая ярость, сказал Павел. — Зачем ты сегодня ко мне подошел? И не смей угрожать моим детям. Попридержи язык!
Рассвирепев от такой смелости и не находя новых методов для устрашения должника, Гелб разогнался и набросился на него. Зная свою недюжинную силу, Павел Емельянович отбиваться не стал, а лишь выставил вперед руку, предупреждая наскок на себя. Как получилось дальше, никто толком не разобрал: то ли нападавший споткнулся, когда бежал; то ли его оттолкнул назад вытянутый кулак защищающегося, то ли все вместе... — но получилось так, что Гелб потерял равновесие и со всего разбега упал, ударившись виском об игральный стол. Тело его оставалось неподвижным, не подающим признаков жизни, сколько его ни тормошили. Из раны потекла кровь, заструилась и остановить ее не удавалось. Испуганному Павлу Емельяновичу, который не собирался драться со своим противником, показалось, что тот уже мертв.