— Были... знаки судьбы, — относительно внятно сказал он слабеющим голосом, поднимая голову и ища глазами сына.
— Что, отец? — придвинулся к нему тот, прикрывая ладонями кровоточащие раны и травмы.
— Умираю, — вместо ответа прошептал Дарий Глебович. — Побудь. И... к Раману.
— Я не брошу тебя, отец.
— Новость о Грибоедове — подсказка, — тихо шептал Дарий Глебович. — Словно обо мне говорилось... Видишь, со мной то же повторилось... Следовало нам вернуться...
— Как можно было понять, что это подсказка?
— Аромат судьбы. Мы не услышали его... И еще одна...
— Пушкин? — наконец догадался Гордей.
— Плачущий... привиделся...
— Нет, — озадаченно сказал мальчик, — ведь у нас остался платок, — но отец уже не услышал его.
Вокруг них начали собираться прохожие, наклонялись, легко касались их пальцами и что-то спрашивали на своем языке. Переговариваясь между собой, видимо, высказывая различные предположения о случившемся, они создавали тихий гул, который как-то подбадривал растерянного Гордея. Мальчик, посматривая по сторонам, повторял: «He's not breathing. I have to go to the pharmacy{7}» — в надежде, что хоть кто-то поймет его и поможет. Для доходчивости он слабо указывал рукой то на отца, то на дом, где находилась аптека.
Наконец, один юноша закивал головой, что, мол, понял сказанное, и начал поднимать Гордея с земли.
— And what to do with the corpse{8}? — между тем спрашивал он, кивая в сторону Дария Глебовича.
— Its my father{9}.
— Carry the corpse for us{10}!
К этому юноше присоединились другие и они понесли пострадавших к дверям аптеки. Гордей почти терял сознание от боли и потери крови, когда сопровождавшая его толпа постучала в дверь к Раману.
Долго совместно с Зубовым аптекарю пришлось отбивать мальчика у смерти, приняв в свою семью в качестве нового члена. Но и после лечения Гордей остался с подорванным здоровьем. Была надежда, что, как подросток, он еще окрепнет и все порушенное в его организме восстановится.
Но не это огорчало самого Гордея больше всего, а то, что не смог он быть на погребении отца, не смог записать течение своей болезни. Конечно, что-то записал Василий Григорьевич, но... но...
— Теперь ты оставишь меня, Василий Григорьевич? — спросил Гордей у гувернера, который был старше своего воспитанника всего на пять годков.
— Да что вы, Гордей Дарьевич! — вскричал тот. — Ни за что я не смогу еще раз проехать по той страшной дороге над пропастью, какой мы добирались сюда. Вот ведь язык мой проклятый... Кабы не молол им глупое, может, жив был бы ваш батюшка...
— Оставь, право, что ты говоришь пустое...
Гордей слабо улыбнулся — каждый из пострадавших придумывает какую-то мистику в объяснение случившегося. Отец говорил о якобы не почувствованном аромате судьбы, а Василий Григорьевич винит себя, что зарекался ехать назад в Россию, вот и случилось так, что он невольно застрял тут... Но только все это вздоры. Их с отцом подвела внезапно наступающая южная темнота — были бы тут сумерки как сумерки, так они бы раньше повернули назад и засветло воротились домой... «Странно, странно, сколько в случившемся есть нашей вины, — размышлял он, — а сколько зависело от обстоятельств?»
— Дорогу можно другую избрать, — снова заговорил Гордей. — Через Турцию и Европу.
— Нет уж, покорно благодарю, — ответил Зубов. — Не оставлю я вас тут одного, сироту, на съедение чужестранцам. Даже не гоните меня от себя.
— Я рад такому решению. Как же можно гнать...
***
Пришло время, и Гордей поднялся с постели, чуток окреп, упорно старался больше ходить. Усидеть на месте, оставаясь в полном бездействии, русскому человеку трудно, и Гордей по мере сил и умения начал помогать Раману в его делах. Наконец подрос и женился на его дочери.
Это было естественно, ведь ко всем юным людям приходит пора любви, и они выбирают себе пару в ближайшем окружении. У Гордея же и окружения как такового не было, только эта темнокожая девочка навещала его, появлялась перед глазами, сверкая белками любопытных глаз. Темные ее волосы, длинные и блестящие каким-то маслянистым блеском, были заплетены в две болтающиеся за спиной косы с яркими лентами на концах. Девочка эта не ходила, а неслышно бегала, словно грациозная лань. Как оказалось позже, она, хитрая, знала да предвидела, что Гордей станет ее мужем, и заранее радовалась, что останется жить в доме отца, а не у чужих людей, ведь тут обычно жены уходят жить к своим мужьям.
Сам же Раман Бар-Азиз одобрял благосклонность Гордея к его дочери. Эту благосклонность он давно замечал и радовался ей еще больше дочери, потому что не мог даже помыслить, что его единственное дитя покинет их и уйдет к родственникам мужа. Уж лучше ей не быть замужем вовсе, хотя это невозможно... чем служить не тем, кто ее вырастил. Поистине, Бог милостив и поэтому послал в их семью этого ясноликого русского мальчика, такого тонкого и хрупкого, такого необычного для их глаза, словно он был ожившей картинкой из волшебных сказок. Да пусть он ничего не делает, только будет мужем его дочери и отцом его внуков — разве такими изваянными руками можно что-то делать? Такие люди, как этот Гордей, созданы для любования ими, для утоления радости видеть въяве живых принцев из заморских стран, наполненных синими туманами и ласковым, не жгучим солнцем.