«Запомни, сынок, — писал дядя, — мы всегда готовы тебя встретить и приютить у себя или устроить тебя на самостоятельную жизнь. Но сначала надо окрепнуть. Может, даст Бог, ты перерастешь, на что мы истово с сего дня надеемся...»
Приезжал Петр Алексеевич в Багдад и в 1837 году, когда Гордей уже давно был женат и у него родился Глеб. Но это было в начале лета, когда Пушкин еще был жив. И только через пять лет после этого Гордей узнал всю-всю трагическую историю своего кумира, отстоянную, очищенную временем, более-менее правдивую.
— Эх, были бы мы с отцом возле него, так никогда бы этого не случилось. Я это сердцем чувствую, — горько говорил он тогда Моссалю. — Не знаю почему, но была у нас с ним какая-то тесная сердечная связь, странная и необъяснимая, но неразрывная. Может, именно поэтому с нами и расправились черные силы, убили отца и меня тут привязали, чтобы устранить от него... И он сидел на валуне и плакал. Вот интересно, кого он тогда оплакивал: Грибоедова, нас или себя?
И хотя острота первых восторженных впечатлений от знакомства с Пушкиным, от его обнаружения на земле и от встреч с ним прошла, все равно Пушкин, свет его поэзии, свет его личности служили для Гордея сильным притягательным обстоятельством. Возможно, этот гений сильнее всего звал его в Россию. А теперь его нет... и это обстоятельство перестало существовать... И в душе Гордея что-то выстыло. Что теперь ему там делать, в России, оставшейся без Пушкина? На кого молиться?
Вдруг он почувствовал, что не сможет уехать, не решится бросить тут, в чужой земле, могилу отца. И это примирило его с судьбой.
Расцвет мудрости
Слух о событиях, в которые невольно была вовлечена семья Рамана, скоро разнесся по всей православной общине Багдада и в аптеку, на помощь пострадавшему мальчику, потянулись люди — историки, желающие помочь ему быстрее адаптироваться в новую среду, учителя ассирийского языка из ближайшего монастыря, учителя английского из светских школ. Свои уроки продолжал и Раман — рассказывал Гордею об особенностях дорожных аптечек, которые тут пользовались особенным спросом путешественников; о том, как изготавливаются и хранятся пилюли; чем отличаются настойки от отваров, и о прочих премудростях фармацевтики.
Но самое главное, что им удалось познакомиться с Адад Бар-Озаром — хозяином местной лекарской школы, который был одновременно прекрасным врачом, получившим образование в Европе. Он согласился обучать Гордея в своем заведении по индивидуальной программе, с углубленными курсами необходимых предметов. Это было как раз то, что тоненькой ниточкой связывало Гордея с прошлым, с памятью об отце, со всем дорогим и неповторимым, что болью и тоской отдавалось в его душе. И он с энтузиазмом потянулся к Ададу.
Учебниками в школе ему служили травники и лечебники, коих было полно в доме Рамана, а также инструкции к лекарствам, истории болезней, записанные самим Ададом в пору активной врачебной деятельности, длившейся много лет. Гордей изучал анатомию, фармацию, латынь, костоправство, диагностику и собственно лечение болезней. Как правило, преподавание происходило у постели больного — редко-редко Адад растолковывал Гордею что-то предварительно, чтобы он быстрее воспринимал то, что будет говориться на месте лечения.
После окончания курса лекарской школы Гордей что называется стал дипломированным специалистом, отлично знал лечебные травы, умел собирать и хранить их, приобрел навыки оказания медицинской помощи в полевых условиях. Возможно, теперь бы он спас отца! — думалось ему. Хотя и понимал, что если бы спасение было возможно, то отец сам бы подсказал, что надо делать. Но он так скоропостижно умер, что никто бы не успел оказать ему помощь.
В лекарской школе много внимания уделялось смежным дисциплинам, в частности этическим вопросам, философии медицины и ее истории, что особенно интересовало Гордея — все же он был русским человеком, а все русские особенно чувствительны к вопросам совести да меры вещей. Кроме того, на медицинском поприще Гордей был больше теоретиком, чем практиком. Школа эта ему нужна была только для того, чтобы получить образование и на полных основаниях заниматься аптекой, потому что другим путем тут узаконить себя в профессии было трудно. Так вот от будущих лекарей требовалось «никому зла не чинить, не пить и не бражничать и никаким воровством не воровать». Эта этика вошла в кровь Гордея и передавалась всем его потомкам — никто из них не курил, не пил и не злоупотреблял пищей. Хотя, к сожалению, проникли и к ним пороки да беды, от которых не смогли удержаться потомки Гордея. Но об этом будет сказано в свое время.