Потрясение собирателя трав
Жизнь по христианским канонам стала для Гордея нормой, но при этом он выглядел не религиозным фанатиком, а постигающим древние письмена мыслителем, их толкователем, тем, кто странные речи священников перекладывал на обиходный человеческий язык. Ведь люди многого не понимали, причем самого простого, а священники, скованные прокрустовым ложем своей фразеологии, не могли им это доходчиво объяснить. А возможно, и сами того же не понимали.
Как-то беседовал Гордей с одним собирателем трав. Тот пришел в аптеку, чтобы сдать свой урожай, и вдруг доверительно сказал Гордею:
— Бог так велик, а я так мал, что мы не понимаем друг друга.
— В чем именно?
— Зачем Бог требует от меня думать о других — то не возжелай, то не укради... Почему Сам о них не заботится?
И тут Гордей рассмеялся.
— Дружок, так ведь Бог тем самым требует, чтобы ты заботился не о других, а о себе самом! — сказал он. — Перво-наперво запомни, что такое грех...
— Я знаю, что это. Это то, чего в угоду Богу делать нельзя.
— Оно-то так, но ты эти слова понимаешь неправильно!
— Как же «неправильно»?
— Грех, мой друг, — это, во-первых, деяние, совершенное человеком по своей воле, а во-вторых, направленное во вред себе самому, а не в угоду Богу. Вот теперь и подумай, почему Бог оставил нам именно те заветы, что написаны в каноне, а не другие.
Собиратель трав растерялся. Он никак не мог постичь, что запрет греха направлен не на угоду Богу, а на то, чтобы защитить его от самого себя, от собственных бездумных поступков или от непредусмотрительности. Он привык думать, что этот запрет направлен на его ущемление, на ограничение его прав, его свободы — просто на унижение его перед Богом, которому все можно.
— Бог живет исключительно духовной жизнью, поэтому мирские дела его не касаются, вот тебе и кажется, что ему все можно. А Богу все это просто без надобности! — пояснил ему Гордей.
Долго еще Гордей помнил то потрясение, какое испытал собиратель трав, выслушав его. Этот человек все бормотал какие-то обрывки фраз, которые можно было собрать приблизительно в такую мысль: «Теперь понимаю: не укради, ибо тогда и у тебя украдут, да еще мстить начнут, что есть большая для вора опасность...», «Да-да-да! Все аукнется...» Так он и ушел с этими своими открытиями и восклицаниями на устах.
Каково же было удивление Гордея, когда этот собиратель трав в одно из ранних утр появился опять, приведя за собой целую группу друзей и родственников. Он оставил их на улице, а сам вошел в аптеку. Гордей, как всегда, сидел в кресле за своим столиком, справа от входа, и что-то писал.
Вошедший не поздоровался — боясь помешать занятию Гордея, а покорно ждал, когда тот почувствует его присутствие. Наконец Гордей поднял голову:
— Ты опять с травами? — удивился он. — Что-то слишком быстро.
— Нет, я с друзьями и родственниками.
— Зачем?
— Расскажи им про грех, а то у меня плохо получается. А ведь они тоже должны правильно это знать, верно?
— Верно, — согласился Гордей, раздумывая, где ему удобнее поговорить с пришедшими. Но лучше собственного сада, разбитого во дворе дома, ничего придумать не смог. — Если это ненадолго, то пройдите в наш сад. Там тень и тишина, правда, сесть не на что...
— Мы и на дорожках посидим, — собиратель трав махнул головой, вроде показывая на те дорожки, — подстилки у нас всегда при себе, — и он показал пустой мешок, что висел у него за поясом.
Беседа затянулась на многие часы, и Гордеевы слушатели ушли от него только перед наступлением жары.
Подобные беседы, видимо, возникали часто и в них находил Гордей отраду. Они знакомили его с народом, в толщу которого он попал, позволяли изучать и совершенствовать языки, давали пищу уму, потому что задаваемые слушателями вопросы порой расширяли круг его собственных размышлений. Сад стал местом их постоянных встреч. Вскоре его живописный вид дополнили небольшими валунами, на которых можно было сидеть, так что теперь около полусотни слушателей легко могли разместиться в тени кустарников и видеть и слышать говорящего с ними человека. Гордей выезжал к своим посетителям в кресле и оставался в нем до конца беседы. Лишь в редких случаях, когда сам был взволнован, мог встать и, опираясь на палочку, пройтись по свободной аллее между рядами сидящих людей.
Неизъяснимой благодатью, несуетным покоем и величавостью веяло на людей от него. И люди замирали — только глазами провожали высокую статную фигуру да чутким обонянием ловили прохладные ароматы трав и кореньев, окутывающие ее. Редко-редко какая-нибудь из женщин тянулась к Гордею рукой, чтобы прикоснуться хотя бы к его одеждам и через это прикосновение причаститься к чарам той великой земли, которая родила этого человека, к ее силе и красоте, к ее высокому духу.