Восток любит знания, а особенно ассирийцы, которые всегда помнили, что являются не только невольными осколками некогда великого народа, но родоначальниками других великих культур и лоном, в котором стало возможным появление Бога человеческого. Этим качеством ассирийцы отличались от других народов, менее искренних и более завистливых. Ассирийцы берегли и приумножали свои знания и умели ценить их в других. И чем более обширные знания демонстрировал человек, тем почтительнее они к нему относились. А настоящие учителя вызывали в них благоговейное отношение.
— Он ликом подобен Иисусу, — уходя от Гордея, говорили они друг другу.
— И мне так показалось, — отвечали на это. — Тот же рост, стройность, худощавость, благие черты лица... — добавляли в подтверждение сказанного.
— Та же мягкость взгляда и строгость рассуждений... Как нам повезло слушать этого человека, о котором будут помнить и после смерти.
— Не говори о таких вещах, наш учитель еще очень молод.
— Это праведная жизнь делает их похожими.
Знание множества языков можно было целиком отнести к восточной традиции в Гордеевом образе жизни. Собственно, как и внешнее обустройство этого образа — дом Гордея был разбит на две территории, на мужскую и женскую, и правила входа на них или запрета входа соблюдались обитателями дома неукоснительно.
Ну а дальше шли различия. Гордей не согласился оставлять сына на женской половине до его отрочества, а забрал к себе после достижения одного года.
— Представь себе, — с возмущением говорил он Зубову, — что личность человека формируется в возрасте от рождения до трех лет. И что, я при этом оставлю своего сына там, где нет веского мужского слова, нет русской речи и где властвует чуждый дух? Да никогда! Ты будешь заниматься с ним!
— Как скажете, Гордей Дарьевич, — ответствовал кроткий Зубов. — Я же для того и остался с вами, чтобы служить.
— Да, — успокаивался Гордей. — А днем мы будем Глеба выводить в сад, к нянькам. Пусть они с ним гуляют, кормят обедом, моют, переодевают и укладывают на дневной сон. А потом опять — к нам. Завтрак и ужин он должен проводить с нами, равно как и прогулки по утрам и вечерам.
— Разумно!
— В нашей половине не должно звучать ни одного чужестранного слова. Только русский. Безупречный русский! С образностью, мой друг, с полезными ссылками.
— Непременно!
— Мальчик должен быть с нами в трудах и в досуге. Правильно Василий Григорьевич?
— Конечно, правильно, — соглашался Зубов. — Ведь он — ваше продолжение.
***
Но каков был у Гордея досуг? О его увлечении воспитанием сына, изучением языков, любомудрием, Святым Писанием, о встречах и беседах с людьми уже достаточно сказано. Эти заботы занимали почти все время, свободное от дел, а после них оставался только сон. Затем все повторялось: возникали новые рассветы, текли дни, приближались закаты... Однообразие жизни не утомляло Гордея, ибо он умел радоваться новому свету, новым встречам с миром, с солнцем. И каждый миг берег, как драгоценность. Слишком рано ему дано было ценить жизнь.
В ту пору люди не так много путешествовали, как сейчас, да и не рассматривали путешествия как вид досуга, как отдых. Их поездки не были связаны с изучением мест, с пустым ротозейством или с развлечением, а имели другие цели, вызывались практическими нуждами — получением образования, лечением, свиданиями с родственниками, частью труда, который кормил... Самое большее, что они могли позволить себе, разнообразя быт, это сезонные миграции: летние выезды на дачи, да осенние — на воды. Но это в России. А в Багдаде, — Богом данном месте, — в городе постоянного лета, какие могли быть дачи, если в самом центре стоит твой дом и тихий сад за ним, и речка рядом, дышащая свежестью?
Видимо, там поездки носили только деловой характер, вынужденный. Но вряд ли болезненный Гордей часто и надолго в них пускался. А если и ездил куда-то, то уж конечно недалеко. Да и вряд ли у него возникала для этого нужда — его заведение было вполне известным и посещаемым как поставщиками, так и покупателями. Вот об этом он беспокоился, это держал на контроле. Конечно, если бы он был здоров, то мог бы с помощью вояжей расширять свое дело и богатеть, но ведь он понимал свои возможности. Поэтому и интересы его были сосредоточены не только на работе, торговле и богатстве, но и на вопросах высшего порядка.
Мы не знаем, выезжал ли он в город вообще или продолжал бояться багдадских улиц, как было в первые годы, пока в его воображении живы были картины нападения грабителей и смерти отца. Надобности в поездках по городу у него не было. Все нужное ему приносили. Вокруг него всегда были толпы людей — разных и с разными интересами, которые готовы были сделать все, что он скажет. Этого, наверное, хватало для пополнения внешних впечатлений.