Проехав почти всю Месопотамию с востока на запад, они пересекли границу с Сирией и углубились в чужую страну, предварительно получив на то разрешение ее властей. Почти столько же, как по Месопотамии, ехали по этой пустынной территории, палимые солнцем, иссекаемые ветрами с песком. Медленно переставляли ноги величавые верблюды, вальяжно двигались, мягко покачивая седоков. Однообразие пейзажа удручало — путникам начинало казаться, что они стоят на месте или, если идут, то никогда не выйдут из этой безводной западни, что они стали пленниками недоброго царства, живущего по другим законам, нежели остальной мир на земле.
— Вы помните, Гордей Дарьевич, как впервые марево увидели? — спросил Василий Григорьевич на одном из привалов, чтобы хоть разговором придать новых сил своему воспитаннику.
— Помню, конечно, — вяло отозвался тот.
— А последовавший затем рассказ вашего батюшки о миражах в пустыне?
— Как же не помнить, друг мой, — опять ответствовал Гордей, — я папенькины слова до единого помню, как молитвы.
— Вот бы сейчас Глебу показать хоть одно, хоть другое, так ведь, как назло, нет ничего: ни марева, ни миража! Пусть бы он тоже за маревом побегал, искупался в нем. Не по пескам же ему тут круги нарезать! Эх-х... судьба-то какая неожиданная вам выпала.
Гордей, видя, как скачут мысли своего воспитателя, на это промолчал. Видимо, он тоже вспоминал ту давнюю поездку по России, и представлялась она ему гораздо обильнее всякими событиями, дороже их значениями, болезненнее в воспоминаниях, чем кому-то другому. Ну вот кабы знать, что не надо было им ехать в Багдад! Вот знать бы!
Господи, что же это за беда такая, что за напасть — помнить одни потери и несчастья, а радостных мгновений среди них будто и не было, все наперечет! Да и те кажутся обманом, ибо кто бы радовался на их месте, знай о страшном будущем...
Гордей исподтишка заплакал. Выехав из Багдада, он вроде помолодел немного, сбросил с себя тот вид серьезный, который волею обстоятельств вынужден был поддерживать там, раскрепостился, вышел из роли любомудра и учителя, которую ему фактически навязало его окружение. Вот бы освободиться от всего этого! Ведь устал он...
Но не получится, так как все соединено множеством крепчайших нитей, все потребности и возможности завязаны единым узлом. Вот лишил его Бог умения ходить, много и свободно перемещаться, порхать по дорогам, по дням погожим и знакомствам, и дал взамен то, благодаря чему теперь, словно гора к Магомету, мир, в коем он имеет потребность, приходит к нему сам. Что забирается у человека, то возмещается другим образом.
А чем возместить родителей, забранных у него в отрочестве? Неужели одним Раманом Бар-Азизом, почерневшим и исхудавшим ворчливым стариком, крепким и стойким, как кипарис? Повезло с ним Гордею, нет спору, но не слишком ли завышена его стоимость против Елизаветы Кирилловны и Дария Глебовича, взятых вместе?
А потерю России, Родины любимой, чем возместить? Ну не несчастной же Месопотамией, давно растоптанной, завоеванной нечестивыми дикими бродягами, изгадившими ее. Древние кости ученых мужей и воинов содрогаются под землей, оттого что над ними, по их любимой земле, ползает эта мрачная орда. Разве того они хотели своей гордой стране, защищая ее, развивая науки и ремесла? Разве о таком будущем мечтали для потомков, гонимых теперь ветрами случайностей, как высохший комок травы?
Гордей содрогнулся от огорчения и вдруг вспомнил свою мамочку, часто повторявшую, что в природе нет мелочей и случайных явлений, и подумал, что все равно ведь не зря деялось случившееся. Значит, он еще не понял всего, что на него возложено? Может, ему надо было всей кожей понять известную истину, что нет счастья человеку без его свободной родины? Так для себя он знал ее всегда, кажется родился с нею. Но сейчас, оказавшись далеко от своей России и видя чужую гордую родину растоптанной и испоганенной варварами, особо остро это понимает и чувствует. И что? Как ему передать силу своих прозрений всей России, всему ее народу, и как зажечь исконных жителей Месопотамии на то, чтобы отвоевать свою землю у нечисти, очистить от этой пришлой равнодушной массы, наносной как мусор в половодье? Это невозможно, это совсем невозможно...
Каждый шаг неуклонно приближал их к Святому Граду, что чувствовалось по всем приметам — по количеству встречных и попутных караванов, по окрестным пейзажам, то ли знакомым из книг и мифов, то ли просто отмеченным некими понимаемыми тайно знаками, то ли просто по вкусу воздуха, его окружавшего, по сиянию и внутреннему его свечению.