Глеб только кивнул поникшей головой, как будто в самом деле понял происходящее и не хотел нарушать его торжественности. А что он мог понять? Так — по интуиции притих и смолчал. Отец иногда делал ему наставления...
— Тогда беги спать, только поцелуемся давай, — Гордей потянулся к сыну, но тут же гримаса боли отразилась на его лице, и он опять откинулся на спинку кресла.
Подошедший Глеб сам обнял отца за плечи, теснее обычного прижался к нему и поцеловал в обе щеки.
— Спокойной ночи, дорогой отец, — проникновенно прошептал он и вышел из каюты.
Гордей проводил сына озабоченным взглядом, теплым и твердым.
Василий Григорьевич наблюдал происходящее с замиранием дыхания. Он боялся пошевелиться, как будто ему нельзя было выявлять свое присутствие тут, как будто он невольно подсмотрел что-то слишком сокровенное, что не терпит свидетелей.
— Ну вот, дорогой Василий Григорьевич... подходим к финишу...
— Что с вами? — коротко спросил Зубов, совсем смутившись от этого редкого и сентиментального обращения «дорогой», за коим стояло что-то весьма и весьма значительное, и от упоминания о финише.
— Мы остались одни... — Гордей прикрыл глаза и с минуту отдыхал, как будто выполнил непосильную работу, забравшую его последние силы. — Прошу вас, присматривайте за Глебом. Особенно тщательно присматривайте. Обещаете?
— Обещаю. Но в каком смысле присматривать?
— Вы потом поймете, если не дай Бог что... По-моему, нехорошо с ним...
Василий Григорьевич молчал, отгоняя от себя любые догадки. Он знал, какую силу имеют мысли, как могут они, невысказанные, передаться через воздух и подействовать на людей. Не зря же в Святом Писании сказано, что грешный замысел страшнее деяния, потому что деяния совершают единицы, а замысел, распространяясь от истока, поражает многие умы. Человеческую мысль чувствует и прочитывает даже животное — любимый конь, пес или кошка, тот же верблюд; даже птицы, отлетающие от тебя еще до того, как ты махнешь на них рукой.
— Эту ночь мне не пережить, — тихо сказал Гордей, раскрывая глаза и отвлекая своего бывшего гувернера от угрюмых мыслей. — К утру меня не станет. Не впускайте Глеба ко мне, пусть не видит...
— Да откуда такое?..
— Слушайте меня, мой друг. Итак, оставляю Глеба на вас. Раман уже старый, да и не русский он, дух у него не тот... Продержитесь подольше, дождитесь Глебовых детей... А то ведь вы иногда заговаривали о возвращении в Россию.
— Да, чтобы почить там...
— Я понимаю... Но прежде сделайте то, о чем я прошу.
— Все сделаю, — с опущенной головой произнес Зубов, прекратив подбадривающие речи, понимая их неуместность, даже лукавость в этот момент. Не обязательно думать, что Гордей действительно умрет, но у него появилась надобность высказаться на этот счет, и к этому надо отнестись серьезно, по-мужски. По лицу Зубова потекли слезы, которых поначалу он не замечал и не вытирал. Они не мешали ему — столь были естественны и органичны. А когда он механически вытер влагу, щекочущую подбородок, то подумал о том, что Гордей ничего этого уже не замечает. — Вам не о чем беспокоиться, мой господин Гордей Дарьевич, я ваш надежный друг.
— Тогда что же... Отдыхайте... С рассветом вернетесь... И спасибо вам за все, за все... старина. Простите меня, если я бывал неправ, — в словах Гордея было столько сдерживаемых эмоций, сильных и искренних, что Василий Григорьевич не смог удержаться и ринулся к нему с объятиями.
Трогательным было прощание этих двух сильных и преданных друг другу мужчин — они соединили руки и расцеловались. Затем Зубов, видя, с какой усталостью Гордей закрыл глаза, покинул каюту. Он медленно пятился и поглощающе всматривался в его лицо и во всю обессиленную фигуру, в последние признаки его дыхания.
А едва на улице посветлел сумрак, он раньше всех поспешил в Гордееву каюту и нашел его с остановившимся сердцем. Он разбудил гребцов и с их помощью уложил Гордея на горизонтальную поверхность, накрыв простыней.
— Выруливайте на стремнину, ставьте парус и поехали, — скомандовал он. — Надо спешить.
— К завтраку будем дома, господин.
2. Глеб
Без отца
После всех ударов, связанных с кончиной Гордея, после слез и причитаний, после православного сорокадневного поминального периода по нему, после потрясения всех основ, на которых зиждилась жизнь оставленного им дома, Глеб и Василий Григорьевич впервые потревожили пространство его комнаты и без разрешения хозяина вошли туда. Огляделись, как будто пытались найти то ли подсказку, как им жить и что делать дальше, то ли и вовсе — признак того, что Гордей по-прежнему с ними, только стал невидимым. Подспудно ждали чуда. Но чудо — это то, что происходит, а не то, чего не наблюдаешь. А тут, в комнате Гордея, давно ничего не происходило: все вещи лежали на своих местах, как он их оставил, немного примятые и даже выцветшие, словно утомленные тем, что не тревожимы хозяином.