— Господь с тобой, — перекрестила она отрока, огорчившись, что всполошила его. — Это я, не пугайся.
В последнее время они почти не виделись, потому что осиротевший Глеб перестал заходить на женскую половину дома и уклонялся от встреч с женщинами в саду. К нему пришло понимание того, что, лишившись отца, он стал если и не главой семейства, то вторым в нем мужчиной, главной опорой, — тем, кто дополняет своей волей и энергией мудрость ослабевшего дедушки Рамана. А значит, и вести себя он должен соответственно — на женскую половину теперь ему вход запрещен, вплоть до женитьбы. Когда там поселится его жена, тогда он снова получит право заходить туда.
— Зачем вы здесь? — строго произнес Глеб.
— Просто так, — стушевалась мать. — Ты так рано повзрослел, что я... не успела привыкнуть к этому. Скучаю по тебе.
Глеб вышел из беседки, подошел к матери.
— Это не годится, — мягче сказал он, обнимая ее. — Крепитесь, мама. И не мешайте мне исполнять свою роль в семье. Понимаете? Я же мужчина.
— Какой ты мужчина, — заплакала мать. — Дитя еще... А папа твой... что же... В свое время мы с большими трудами вырвали его из когтей смерти. И не чаяли, что успешно. А он, видишь, немало прожил с нами, старался, — и она заплакала еще сильнее.
— Тогда вы должны радоваться, что долго были вместе. А я... словно встретился с ним в саду, побеседовал и мы разошлись навсегда. Вот такая беда.
— За эти дни ты даже ростом стал выше, — причитала мать, слушая Глеба, — лицом посветлел. Совсем как русский теперь.
— Идите, мама, к себе. Присматривайте за сестрами, Анной и Ефросиньей, они остались на вашем попечении. А у меня свой путь.
— Благослови тебя Бог, дитя мое, — мать перекрестила его и бесшумно удалилась, словно тут же забыла об этой встрече.
Сколько боли на земле и сколько скорби, — подумал Глеб, — словно кроме них людям и преодолевать нечего.
Приезд Моссаля
Действительно, очень скоро, хотя и незаметно, Глеб превратился в юношу чрезвычайно привлекательной внешности: вырос он под палящим багдадским солнцем высоким и статным и, от добавления в его плоть пылкой ассирийской крови, смуглым кожей и черноволосым. Вместе с тем он имел славянские черты продолговатого лица и синие глаза, иногда темневшие гневом и тогда казавшиеся грозными и искристыми, словно у какого-нибудь вавилонского деспота. На самом деле его мягкий характер граничил с нерешительностью и чрезмерной уступчивостью. А устрашающее выражение глаз свидетельствовало всего лишь о капризном недовольстве, с которым он умел справляться.
Благо, жил он в окружении любящих людей, не злоупотреблявших его добродетелями. Раман и Василий Григорьевич радели о Глебе, напичкивали его полезными знаниями, наталкивали и натаскивали на приобретение практического опыта, научали понимать вопросы безопасности и усиливать свою выживаемость в суровом мире востока с его традициями агрессивности и безжалостной неуступчивости. Обоим было уже немало лет, и хоть они не чувствовали себя окончательными развалинами, но подумывали о том, чтобы переложить свой груз на более надежные молодые плечи. На чьи? Конечно, на Глебовы. Правда, Василия Григорьевича это касалось меньше. Что ему было перекладывать? Только воспитание нового поколения. Когда появится у Глеба семья, то с наследником он будет заниматься меньше, уповая на самого Глеба, потому что надеяться в этом деле больше не на кого — воспитание русской души чужестранцу не доверишь.
Глеб и сам старался. И все же, талантливый к обучению, он, не в пример предкам, не любил много размышлять об отвлеченных материях. Философия и разгадывание тайн прошлого, гримуары и палимпсесты, тексты древних книг с их иносказательными назиданиями и предупреждениями его занимали меньше. Все это, с его точки зрения, было миром славянской души — даже и ему, причастному к славянству, непонятной и сложной, слишком загадочной. Высшие смыслы бытия, рассматриваемые через призму православия, не давались ему так легко, как языки многих народов Востока, например. А что тогда говорить об остальных семитах?
Труден путь понимания людей, к чему стремился его отец... Но не дано ему было повторить Гордея Дарьевича. Что поделаешь... Зато точные науки нравились, особенно такие, которые можно было применить на практике. Казалось бы, они ведь тоже — высшие смыслы, абстракция, сложная логика... Почему же их легче понимать? Возможно, потому, что они не повязаны этикой? Математика, например, сколь бы сложна ни была, не скованная ни понятиями справедливости, ни чувством долга. Там властвует чистая логика. А русская душа — она сложнее цифр и чисел, выше и вдохновеннее... И с какой стороны ни заходи на нее смотреть, все едино получается, что сложнее и прекраснее русской души ничего в мироздании нет.