— Будем, обязательно, — горячо воскликнул Яков, и голос у него оказался глуховатый, низкий, но мягкий и красивый. — Приезжайте и вы к нам. А то все оттягиваете свои визиты.
— Все мечты мои об этом, — мягко, но серьезно сказал Глеб, — Отец завещал. А это не шутка, брат...
— И я как заскучаю, так приеду, — тем временем уже успокоившимся тоном ответил Петр Алексеевич, повернувшись к детям. — Но приеду в качестве путешественника, а не коммерсанта.
Медленно хозяева и гости прошли к реке, где вдоль сада был обустроен сплошной и очень удобный пляж — с ровным устланным галькой берегом и навесами, дающими защиту от палящего солнца. А на небольшом участке этого пляжа, с правого конца, по всем правилам мореходства была устроена стоянка для яхты. «Муром» — так она называлась, о чем свидетельствовала надпись на бортах.
— Ах, Муром! — воскликнул Петр Алексеевич и от удовольствия хлопнул себя ладонями по груди, словно помогая ей набрать в легкие побольше воздуха и вовсю залиться радостью от встречи с крупно написанным русским словом «Муром». Повернувшись к сыну, он объяснил: — Гордей Дарьевич, отец Глеба, был родом из Мурома. Там у них до сих пор есть родовое имение. Помнишь?
— Да, ты брал меня туда с собой, когда я был маленьким, — доложил Яков Петрович, демонстрируя свою хорошую память.
На реке гости охали и ахали от восторга, хвалили прекрасный пляж, оборудованный еще Гордеем. Опять вспоминали его с благодарностью, качали головами и многозначительно замолкали.
Моссаль смотрел на Багдад и думал, что город этот потерял теперь одушевленность — для него и для многих, кто знал Гордея. Бездонен и безграничен внутренний мир талантливого человека, и терять его с уходом этого человека больно и обидно, ибо тут живые впервые, словно в стену, упираются в жестокий вердикт времени «Никогда!»: никогда не вернется Гордей и никогда не почувствуется его присутствие рядом с людьми. Это «никогда» теперь тут ощущалось почти что наощупь. И становилась понятной такая страшная вещь, как потеря души, обогащавшей мир. Зачастую люди в угоду безжалостному времени готовы были бы отказаться от встреч друг с другом, только бы всегда знать, что дорогая душа живет на земле — пусть где-то далеко... Дорогая душа каким-то чудом чувствуется издалека, а когда она исчезает, то и чувствовать людям нечего... Их собственные сердца остаются без услады.
Памятливое молчание — вот что достойно дорогих ушедших, ибо слова не способны измерить и выразить всю печаль. Вот в такие моменты и приходила на ум истина о том, что мир ярче и разнообразнее, чем можно описать его. Поэтому описывать — не самое эффективное дело. Лучше наталкивать человека на ассоциации как-то по-другому. Но как? Добиться до человеческого сердца умеют не многие. Эх, как легко это получалось у отца, подумал Глеб, который как раз, глядя на притихших гостей, и размышлял о соизмеримости слов и пауз.
— О чем задумался, Глеб? — толкнул его плечом Петр Алексеевич.
— Так... отца вспомнил. Вот скажите, — вдруг живее заговорил юноша, — возможно ли передать паузой всю полноту печали, если совсем не прибегать к словам? Ведь говорят, что они пусты и беспомощны...
— О, я в этих материях несилен. Вот твой отец быстро бы в них разобрался! — воскликнул Моссаль.
— И все же каково ваше мнение?
— Я так отвечу, что без слов никак нельзя. Понимаешь, они как ограда для главной мысли, выделяют для нее место. Иначе бы все расплывалось и терялось. Ну... или как иголочка, удерживающая мотылька на листе бумаги. Нет, брат, без слов никак нельзя. «Слово было у Бога, и Слово было Бог»{21}.
— Насколько же мир богаче слов...
— Неизмеримо, мой друг. И невыразимо. Ну, будем купаться?
Вода в Тигре была теплой, как нагретое у печки полотенце, но все равно приносила облегчение от зноя и от изматывающей кожу липкой влажности. А главное, что в это время года она была чистой, прозрачной.
Накупавшись в реке и пригасив эмоции, вызванные встречей, все участники уселись за стол, где возникла серьезная беседа. Живым — живое, поэтому первым делом выпили за благополучное прибытие Моссаля и его делегации в далекий для них Багдад. Петр Алексеевич доложил, что доехали они без приключений, что с каждым годом русские тракты лучше и лучше обустраиваются, в том числе и на Кавказ, за счет чего поездки облегчаются и становятся более быстрыми.
Потом — на правах самого близкого Гордею человека — говорил Зубов. Он должен был рассказать о последних днях жизни своего друга и господина, о последних событиях и его словах.