— Почти всю жизнь я служил ему, был и напоминанием о родителях, и воспитателем, и помощником в практических делах и другом порывов и помыслов. С какой мудростью отнесся к нам Бог, что оставил вдвоем у последнего предела Гордея Дарьевича! Правда, сначала с нами был и Глеб. И Гордей Дарьевич успел с ним проститься и дать ему наказ свой. Пусть Глеб Гордеевич сам о том скажет.
Глеб только этого и ждал, только к этому и готовился: не могло же быть такого, чтобы ему не позволили высказаться об отце. Медленно, словно в нерешительности он встал, без слов, почти по-взрослому, оглядел притихших сотрапезников. А те застыли с любопытством в глазах — интересно, как покажет себя в первой самостоятельной речи сын Гордея, человека непростого, сумевшего выжить в чужом народе и добиться уважения в чужой стране.
— Я прочитал в одной из книг, — начал юноша, — такое изречение, взятое автором из Талмуда: «Человек должен сначала построить дом и посадить виноградник, а потом жениться»{22}. Это чисто еврейское наставление, так как в нем нет ни слова о душе — расписаны земные задачи, не призывающие человека взглянуть на звезды. По отцу знаю, что русские мыслят шире и заветы у них другие — полнее и содержательнее. Заботы о крове и хлебе, деяния рук для них — само собой понятные вещи. Но даже эти само собой понятные вещи, на первый взгляд, у моего отца в точно такой последовательности не сложились — он вроде бы пришел к дедушке Раману на все готовое. Хотя это не так, потому что вскоре он построил судно «Муром», вполне способное заменить дом, и свой «виноградник посадил» — приумножил дедушкино дело. Он даже сделал больше, чем сказано в изречении — воспитал меня как свое продолжение, в своем духе, в традициях русской культуры. Но, видимо, это его не удовлетворяло. И вот в последнем слове, обращенном ко мне, он завещал доделать в Багдаде то, что сам не успел. Он сказал: «...преобрази наш дом, расширь сад, сделай что-то капитальное, на века». Но главный его завет был выше земных хлопот, он состоял в возвращении на Родину души нашей, в служении ее высокой звезде. Я так понял, что тут мне надо заложить основы и, опираясь на них, отправляться в Россию. Правильно я осмыслил отцовы слова, уважаемый Василий Григорьевич?
— Именно так все и было и именно правильно ты все осмыслил, Глеб Гордеевич, — подтвердил тот сказанное его воспитанником. — Гордей Дарьевич и мне оставил наказ — дождаться Глебовых детей и дать им наше русское воспитание. Вот так.
Зубов скромно поклонился слушателям и сел. За столом молчали. Некоторые сидели с наклоненными головами. Похоже, что слушатели не знали, кто имеет право первым прервать эту кипящую, бурлящую паузу. Что тут скажешь, когда такая жизнь осталась позади и с каждым днем расстояние между нею и ими увеличивается?
— Правильно он вам сказал, — не поднимаясь с кресла, тихо обронил Раман. — Это и для меня завет, да, мой друг? — повернулся Раман к Глебу. — Я же должен тебе помогать. Но мой возлюбленный Гордей знал, что я все правильно сделаю, поэтому ничего не передал мне. Мы всегда понимали друг друга без слов. И если он сейчас слышит нас, то пусть будет спокойным — мы его не подведем, — Раман поднял бокал, взглянул куда-то выше людей, на кроны сада и медленно выпил напиток.
— Царство небесное, — прошептал Моссаль вслед за Раманом.
— И вечная память дяде Гордею, — добавил Яков.
Только после этого разговора боль начала утихать. Все поняли, что весть о сказанном тут, в этот день, обязательно дойдет до России, до русской родни и до всех, кто помнил Гордея Дарьевича Дилякова, и от этого его домашним стало легче. Казалось, что они отдали ему последний долг и теперь могут оставить его в покое, не терзать своими переживаниями и подумать о себе.
Василий Григорьевич, — ежедневно потрясающийся переменами в Глебе, что подобно приливу океанскому появлялись в нем с возмужанием, поражающийся его превращением из юноши в молодого мужа, — не узнавал своего воспитанника. Неужели это он один — ведь теперь нет рядом с Глебом никого больше — вырастил и выковал этого уравновешенного, неторопливого, но самостоятельного человека? Но нет, конечно! Тут судьба потрудилась... Хотя что это такое он не понимал.
Он ждал, пока гости порешают основные дела, с которыми сюда приехали, соберут товар для провоза в Россию, чтобы на досуге поговорить с ними о своей будущности. Дело было серьезное, но не обременительное — он хотел просить давнего друга о приюте на первое время по его возвращении в Москву. Скоро-скоро это должно случиться... лет через десять-двенадцать... А дальше уж он позаботится о себе сам. Добрая душа Гордей Дарьевич оставил ему в наследство небольшую сумму из заработанного независимыми от Рамана трудами, и этой суммы хватит для скромного проживания одинокого старика до последних дней. Родня у Зубова, конечно, была, но не высоких чинов и не столичных кругов, так что ее еще разыскать надобно да растолковать ей о себе — кто он и кем им приходится. А там, гляди, они еще и не проявят родственных чувств к нему, давно отсутствующему, проведшему жизнь в невиданных землях, очужестранившемуся. Такое тоже бывает. Во всяком случае сейчас более близких людей, чем семейство Моссаля, Василий Григорьевич для себя не находил.