— Извините меня, — к Глебу подошел продавец, подавленно улыбнулся.
Прижимая платок к губам, Глеб быстро вышел на улицу.
На перекрестке его догнал Василий Григорьевич.
— Я не умею так быстро бегать, сынок, давай идти медленнее.
Глеб промолчал, только бросил на воспитателя обидчивый взгляд, как на обманщика, и отвернулся. Так они прошли еще пару кварталов, дошли до последнего перекрестка.
— Вот здесь, мой мальчик, — Зубов остановился и показал на землю вокруг себя, — негодяи убили твоего деда Дария и покалечили твоего отца Гордея. Запомни это место и всегда ходи по нему с осторожностью. Так будет правильно.
— Как вы оказались в магазине?
— Шел мимо, увидел, что тебя удерживают за руки...
— А как догадались в мой карман залезть и взять браслет?
— Так ведь за что-то же тебя задержали. Сообразил...
— Неправда! Вы лжец! Вы давно знаете о моей беде, да? Как вы узнали?
— Мне отец твой сказал.
— Отец?
— Да, в последний вечер. Просил присматривать за тобой.
— Но я тогда не... Откуда он мог знать?
— У меня никогда не было сына, так что я не знаю, как про своих детей отцы узнают правду. Наверное, ты в играх как-то не так себя проявлял.
— Как это «не так»?
— Допустим, ты в виде шутки мог спрятать любимую вещь отца и не вернуть ему... А потом он находил ее где-нибудь в грязном закутке, смятой, а то и порванной... Бывало такое?
— Бывало... Но ведь это было в шутку, вы сами сказали...
— А как я должен был сказать? Хотя в шутку, мой мальчик, над вещами не глумятся... да и возвращают их вовремя...
— Так я и у вас вещи брал, прятал...
— Правда? А я и не замечал...
Глеб опять посмотрел на Зубова со злой укоризной. До дома они дошли, не говоря больше ни слова, расстались молча.
А утром Глеб позвал воспитателя к себе. Ждал его уже одетым, каким всегда уходил на работу.
— Я долго думал, — кивнув на диван, начал он, как только Зубов переступил порог его кабинета. — И давно думал, уж поверьте. Скажу коротко — человек, одержимый пороком, не имеет права паразитировать на своей семье, отравлять ей жизнь, травмировать всех... Совладать с болезнью я не могу. Даже к докторам обращался, но и они не помогли. Дальше будет только хуже. А у меня сын, который должен расти с радостью, с гордостью за отца, с чистым именем. Понимаете?
— Понимаю.
— Поэтому я... уезжаю в Россию. Так всем и сообщите. Мама знает правду. Передадите ей мои слова, она поймет. Раман... не знаю, знает ли... Хава пусть занимается сыном.
— Но столь опасную поездку надо подготовить, — осторожно сказал Зубов. — Что вы, в самом деле, с бухты-барахты...
— Вот вам письмо, — не реагируя на его слова, протянул конверт Глеб. — Оно для вас, но откроете его завтра. Это приказ! Так мне угодно.
— Ясно.
— А теперь прощайте.
— И все?
— И все.
— А проводить вас? Я должен...
— Уходите!
Зубов вышел от воспитанника буквально на ватных ногах. Он видел, что после вчерашнего инцидента тот не мог остыть. Глеб находился в капкане, и чувствовал безвыходность своего положения. Вместе с тем его захлестывала невозможность примирения со своим пороком и уничтожал стыд за него. Он был слишком горд для того, чтобы жить под подозрением в грехах, под тяжестью вины, и слишком любил свою семью, чтобы принуждать ее потворствовать ему. Который год, преданный воспитатель ждал, когда этот нарыв прорвется, и вот это случилось. А он так и не придумал, как быть его прекрасному мальчику и что советовать ему.
Бедный его воспитанник, — такой умный, пригожий и решительный — он сам принял решение и ничьей помощи принимать не захотел. Конечно, его уход от семьи принесет ей боль. Но затем боль утихнет, и семья заживет спокойнее. А что будет с ним самим?
Зубов почти сутки нервно вышагивал по комнате. Чего только он ни передумал. В окно он видел, как после разговора с ним Глеб вышел из дома с одной только легкой сумкой, как пересек перекресток и пошел в центр города. Потом Василий Григорьевич ждал вечера, надеялся, что Глеб возвратится. Затем в тревоге провел ночь... Такой долгой ночи он давно не помнил. Он успел собрать свои вещи, попрощаться с углами, видами из окна и всеми здешними воспоминаниями, и внутренне подготовиться к отъезду. Глядя на часы, высчитывал минуты, когда можно будет открыть письмо.
Конечно, он уже давно решил, что после прочтения письма сразу же пойдет по следам Глеба, который не успеет далеко уйти, и поедет за ним. Вот и все. А там — что Бог даст. Он понимал, что обрекает себя на страшную жизнь, на несчастное одиночество. Но что делать? Гордей оставил ему денег на достойную старость, значит, он должен хранить его дитя до последнего вздоха. Ему, чужому человеку, легче будет переживать Глебовы неурядицы.