Наконец, часы показали, что можно читать письмо. Зубов открыл конверт, вынул не письмо, а записку:
«Итак, для всех — я уехал в Россию. И только вы должны знать, что меня уже нет в живых. В полиции будут знать обо мне. Заботьтесь о Емельяне, ваше место — возле него.
Хороните меня сами, тихо и скромно. Никого не привлекайте.
Прощайте, простите...
Глеб».
Шатаясь, Василий Григорьевич положил записку на подушку дивана и вышел из комнаты, неся в руках конверт, о котором просто забыл. Он пошел в сад и сел на валуне около Гордеевой беседки.
— Мне хочется рыдать, Гордеюшка... Мне хочется кричать, мой мальчик... Не стало Глеба, нашего милого малыша. Как сказать о нем в семье, хотя бы и про поездку в Россию? Они не поверят мне... Скажут, что я лжец, — шептал старик.
Вдруг, словно осененный, он вскинулся и еще раз пошарил рукой в конверте, поскреб по донышку — так и есть! Короткая записка прилепилась внизу. Он извлек ее, прочитал:
«Дорогие мои, я уехал в Россию. Пора! Оставляю возле вас Зубова.
Обнимаю, целую. Глеб».
Зубов беспомощно опустил руки на колени и посмотрел вдаль. Из-за сада оранжевым монстром, преступно-равнодушным, поднималось солнце, и нигде не было родной до боли синевы...
Обыкновенный мальчишка
Бывают такие люди, о которых сразу не скажешь какие они, не опишешь их. Их называют то безликими, то созданными для шпионской работы — кто как... К таким людям относился и Емельян — не красавец и не умница, а очень обыкновенный мальчишка. С виду и по повадкам — типичный ассириец, среднего роста, с аккуратным лицом, несущим на себе как восточные, так и европейские черты. Так, скорее округлая, чем вытянутая его форма уживалась с продолговатым носом, весьма тонко ограненным. Большие выпуклые глаза точно так же причудливо соединялись с узкими плотно сжатыми губами, какие бывают только у русских. От этих дисгармоний вид его, однако, не проигрывал — Емельян всегда казался лучезарно-добродушным, но послушным и не шаловливым.
А вот душой он все-таки был русским. Конечно, той горячей любви к России, которой пылали его прадед Дарий и дед Гордей, у него не было. И не могло быть в силу неодинаковости их положений — те предки все-таки родились в России. А его поднимало от земли солнце Востока. Но язык Емельян выучил легко, говорил хорошо, даже без акцента. Любил стихи Пушкина и некоторые знал наизусть. Очень любил русские сказки и регулярно просил Зубова рассказывать их на ночь.
Никакими особенными талантами Емельян не обладал, ни к чему не проявлял особенного рвения или тяготения. Казалось, ему просто нравится жить беззаботно и ничем не заниматься. Но взрослый человек так не проживет, ему нужна забота. И прадед с воспитателем все время присматривались к осиротевшему отроку, чтобы не ошибиться в том пути, по которому его повести. Но понять, к чему у Емельяна были наклонности, так и не могли.
Тонкая это была работа, можно сказать ювелирная, практически изматывающая. Все же Зубову удалось заприметить некоторый интерес Емельяна: мальчишка, еще сызмала, любил крутиться на стройке. Казалось бы, обычное дело — он там подбирал разноцветные камешки, комья земли и играл с ними. Многие мальчишки так делают. Но не все идут дальше! Емельян, бывало, не просто рассматривал их, а изучал: мял между пальцами, поливал водой, а то бил игрушечным молоточком, который ему подарили сердобольные строители. Когда камешки разбивались и их осколки разлетались в разные стороны, он смеялся. А когда этого не случалось, он пробовал камешки на зуб.
Вот это-то и стало определяющим в выводах, что сделал опытный воспитатель. Повезло Емельяну с ним!
— Зачем тебе эти камни и комья грязи? Оставь их! — сказал однажды Василий Григорьевич, однако, не взял мальчишку за руку и не увел в сторону, а остался наблюдать, что тот делает.
Мальчишка тоже дураком не был и интуитивно отметил это, понял, что воспитатель нарочно изображает строгость, а на самом деле интересуется его занятием.
— Почему они разные? — спросил Емельян. — Смотри, эти твердые, а эти мягкие.
— Те, что твердые, — это камни, — объяснил Василий Григорьевич, — а мягкие — это грунт.
— Грунт?