— Ну, земля, по которой мы ходим.
— И деревья в нее сажаем, да?
— Да.
— А это глина, — показал Емельян на рыжий комок, а потом на белый: — и это глина. Они разные. Почему? Глина — это тоже земля?
После этого ничего не оставалось мудрым дедам, как найти для Емельяна учителей по почвам, грунтам и материалам — те должны были дать ему общее геологическое образование и натолкнуть на школьные предметы, которые надо было особенно хорошо изучать, чтобы освоить профессию почвоведа, минералога, геолога. Надо было дать Емельяну представление об этих науках, чтобы он вник в них и смог выбрать то, что ему больше всего нравилось.
Занятия с частными учителями мальчишке понравились и, конечно, пошли на пользу. Став старше, он начал грезить археологическими раскопками, проситься пристроить его в одну из экспедиций. Все это ждало его впереди.
— Помни, малыш, — усадив Емельяна перед собой, научал его Раман, — наше главное родовое дело — аптека. Его ты должен знать лучше всего! Оно нас кормит, дает нам кров и возможность заниматься остальными увлечениями. А твои камешки — это увлечение, твое личное дело. Не для всех служит, а только для тебя.
— Оно людей не кормит?
— Кормит, — честно сказал Раман, — но для этого его надо развить до уровня семейного дела. А этого за одно поколение не сделать. Занимайся им, развивай его, расширяй, но ни в коем случае не ослабляй аптеку. Аптека — это уже готовое дело, переданное нам предками.
— Я все понял, дедушка, — по-взрослому сказал Емельян.
Атмосфера, в которой воспитывался Емельян, имела свои отличия, заключающиеся в том, что он рос без отца, то есть без молодого мужского влияния. В те годы это было редкостью, особенно на востоке. Но тут так несчастливо сложилось... На момент его рождения прадедушке Раману исполнилось 70 лет. Правда, Василий Григорьевич, главный воспитатель, был на одно поколение моложе прадеда — ему едва перевалило за 50 лет. Так это все равно дед! Короче, эти двое мужчин принадлежали другой эпохе, и никак не могли служить Емельяну родственниками по времени.
Самая старшая из женщин, прабабушка, чувствовала себя совсем старушкой, передвигалась с охами да ахами и на Емельяна внимания мало обращала. Она так удручена была отъездом Глеба в Россию и тем, что он не шлет им вестей, что на все другое у нее уже не хватало сил.
Бабушка, оплакивающая своего любимого мужа Гордея, была поглощена работой, потому что на ней повисли многие дела, оставшиеся от Глеба, ее сына. Она не плакала и почти никогда не вспоминала его. Но эта ее сухость шла, конечно, от большой внутренней силы, а не от черствости. Глеба она забыть не могла.
А мать Хава... хоть и любила Емельяна беззаветно, обнимала и ласкала при встречах, но толку от нее не было вовсе. С отъездом отца в Россию время для нее остановилось и мир перестал существовать. Дабы она не оказывала на Емельяна дурного влияния, ее родители забрали дочку к себе и возили по лекарям из города в город. А те обещали, что со временем она очнется, вот-вот это случится. И все ее родные этого часа терпеливо ждали.
Такая обстановка немного давила на Емельяна, и он с большим удовольствием проводил время в школе, среди ровесников, нежели дома. Там он шалил в меру, вышучивал невежд, задирался к умникам и со всеми находил общий язык.
Раман, возможно, не думал об этом, а Зубов, как опытный педагог, не упустил еще один вопрос — об отцовском наказе, о духовном завете. Так уж получилось, что Гордей и Глеб получили их от своих отцов ровно в 14 лет, а тут... отца не стало гораздо раньше. Ниточка прервалась. Но нельзя было допускать, чтобы прервалась связь времен, связь сердец, общая память поколений. Емельян не должен был думать, что отец не позаботился о нем, не оставил ему заветные слова, определяющие его будущую жизнь, освещающие ему путь к цели.
Долго думал Василий Григорьевич, и понял, что его прямая обязанность — по праву воспитателя Глеба, по его завету в отношении Емельяна и по принятой на себя обязанности быть духовным отцом осиротевшему воспитаннику — компенсировать то, что не успел сделать бедный-бедный Глеб. Речь ни в коем случае не о подложном завете: просто то, что мог бы Глеб сказать и завещать своему сыну, надо вычленить из его юных речей, из мечтаний, из планов и сформулировать для Емельяна, адресовать ему от имени отца. Это будет правильно во всех смыслах: великодушно в отношении Емельяна и милосердно в отношении Глеба, который, страдая и убегая от жизни, тронутой пороком, не успел проявить заботу о сыне.
Это-то было понятно и несложно сделать, Василия Григорьевича заботило другое — он не имел права брать эту работу на себя, во всяком случае, делать ее без согласия с Раманом. А для получения согласия надо было заговорить со стариком о Глебе...